Не только слабая мысль этого ничтожнаго героя Успенскаго пугается громадины -- цивилизаціи, теряется передъ ея огромностью; пугаются и теряются также передовые люди этой самой цивилизаціи, чаще и чаще въ трепетномъ смущеніи оглядываясь назадъ. Громче и громче среди всеобщаго ликованія о преуспѣяніи всякаго прогресса, среди хвалебныхъ гимновъ во здравіе цивилизаціи и преклоненія передъ ея благами и дарами слышатся недовольно протестующіе голоса критиковъ. То тамъ, то тутъ сказывается ужасная усталость, усталость отъ всего этого шума и гама, рождаемаго побѣдоноснымъ шествіемъ величественной колесницы европейской цивилизаціи. Усталость, нервная истерзанность и гнетущая, мучительная тоска -- вотъ какой осадокъ порой образуетъ цивилизація въ душѣ человѣка. Такой ужасный отстой отягощаетъ душу не только слабаго, истерзаннаго, ничтожнаго героя Успенскаго, у котораго все отношеніе къ жизни выражается въ краткой формулѣ безпомощнаго удивленія: "огромность все это", точно такой же отстой осѣдаетъ въ душѣ передового человѣка. Та же потеря внутренняго равновѣсія, разладъ съ собой, тоска гнетущая, давящая и безсильный испугъ передъ жизнью ощущаются среди лучшихъ людей, среди тѣхъ, что стоятъ на вершинахъ цивилизаціи и, повидимому, должны бы преумножить собой хоръ поющихъ хвалебные гимны во здравіе ея. А между тѣмъ именно эти люди вершинъ цивилизаціи больше всего и томятся сложностью жизни, въ ихъ-то душѣ она и разожгла тотъ пылающій адскій костеръ, на огнѣ котораго они корчатся въ страшныхъ судорогахъ. Именно эти передовые люди поднимаютъ голосъ своей критики противъ цивилизаціи; протестъ, такимъ образомъ, раздается изъ передовыхъ рядовъ ея, изъ ея верхнихъ этажей и представляетъ собой серьезное, мрачное облако, появившееся на ярко освѣщенномъ горизонтѣ современной цивилизаціи.
Облако это очень видное, къ нему стоитъ присмотрѣться.
То, что главнымъ образомъ занимаетъ насъ здѣсь, разладъ интеллигентской души, какъ онъ изображенъ въ произведеніяхъ Успенскаго, есть только составляющая ничтожная часть, одинъ лишь этомъ мрачнаго облака, заволакивающаго ясное небо восторженнаго преклоненія передъ цивилизаціей. На этомъ пути Успенскій имѣетъ не мало предшественниковъ и преемниковъ, какъ въ русской литературѣ, такъ и въ европейской, но онъ среди нихъ не затеряется.
XIX вѣкъ съ его блестящимъ расцвѣтомъ всякихъ изобрѣтеній, открытій и усовершенствованій, съ его прогрессомъ науки, техники и промышленности былъ истиннымъ праздникомъ цивилизаціи, и притомъ крикливымъ и самодовольнымъ праздникомъ, но, съ другой стороны, именно XIX вѣкъ вызвалъ и наибольшій протестъ противъ нея. Еще не смолкли громовые раскаты критики Ж. Ж. Руссо, а XIX вѣкъ уже выставилъ своихъ геніальныхъ обличителей культуры. Какъ на Западѣ, такъ и въ Россіи XIX вѣкъ выдвинулъ цѣлый рядъ первоклассныхъ критиковъ цивилизаціи.
Въ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ своеобразную, глубокую и искреннюю критику цивилизаціи или уже, -- какъ именно здѣсь я имѣю въ виду захватить это явленіе, -- критику интеллигенціи, уясненіе ея значенія и отношенія къ народу. Критика интеллигенціи у Успенскаго заслуживаетъ теперь особаго вниманія среди современнаго обличенія, разоблаченія и отрицанія интеллигенціи у Горькаго, Чехова, недавно заново въ Толстовскомъ "Воскресеніи" и т. д., не говоря уже о Западѣ...
Отношеніе интеллигенціи къ народу, рѣшеніе Успенскимъ тяжбы между народомъ и интеллигенціей -- вотъ непосредственный предметъ моей статьи. Необходимо прежде всего выяснить общую физіономію Успенскаго, какъ художника, понять то, что является центральнымъ фокусомъ лучей его творчества, составляетъ его художественное а priori. Художественное а priori есть у всякаго художника, но такое а priori не имѣетъ ничего общаго съ гносеологическимъ а priori, напротивъ, оно чисто психологическаго характера, совсѣмъ не имѣетъ свойства необходимости и общеобязательности, напротивъ -- всецѣло индивидуально. Оно скрываетъ въ себѣ личную особенность творческой физіономіи того или другого художника, специфическія свойства его пера, таланта, словомъ -- того, что у него есть... своего. Это а priori -- творческій синтезъ художника, понять и истолковать его значитъ изучить художника, разгадать тайну его творчества, проникнуть въ душу его вдохновенія. Критика, отыскивающая такое художественно психологическое а priori, есть методологическая критика по преимуществу; она вскрываетъ самую психологію творчества, самый художественный аппаратъ. Поднимаясь надъ содержаніемъ произведенія, отвлекаясь отъ того или другого литературнаго матеріала, она схватываетъ самую форму, самый способъ переработки матеріала, это -- не форма въ смыслѣ эстетическомъ, не способъ выраженія, не оболочка произведенія, но самое орудіе построенія произведенія, руководящая идея, самая сущность авторской души, именно его психологическое а priori. Часто богатство и разнообразіе матеріала, его оригинальность и новизна затемняютъ этотъ основной двигательный нервъ творчества, оставляютъ его въ глубинѣ произведенія и часто критики за историко-литературной, эстетической и всякими другими точками зрѣнія не въ состояніи прощупать этотъ основной нервъ, не можетъ вскрыть это а priori, и тогда нѣтъ настоящаго пониманія художника; то, что составляетъ тайну его творчества -- осталось не раскрытымъ. Критика можетъ наговорить много мѣткаго и вѣрнаго, можетъ много понять и уяснить, сдѣлать массу отдѣльныхъ выводовъ и частныхъ характеристикъ, но... души-то въ этомъ нѣтъ, нѣтъ того, что одухотворяетъ, творитъ, образуетъ цѣлое изъ безформеннаго, сырого матеріала.
Все это какъ нельзя болѣе приложимо къ Успенскому. Можно очень добросовѣстно читать и даже изучать его сочиненія, но не усмотрѣть въ нихъ за этнографическимъ, политико-экономическимъ, бытовыхъ матеріаломъ того, что я называю психологическимъ а priori творческой работы художника, не увидать души творчества художника. Не видятъ, такимъ образомъ, изъ-за деревьевъ лѣса очень многіе критики. Не увидѣлъ лѣса за деревьями, а потому проектировалъ его, какъ ему сблагоразсудилось, изъ произвольно выхваченныхъ деревьевъ, между прочимъ, и г. Богучарскій {Что такое "земледѣльческіе идеалы?" Начало 1899 г. Мартъ.}. За "народничествомъ" Успенскаго, и при томъ "народничествомъ", наряженнымъ въ полемическій колпакъ, онъ самого-то Успенскаго и просмотрѣлъ. По той же причинѣ сдѣлалъ цѣлый рядъ крупныхъ промаховъ и г. Протопоповъ {"Литературно-критическія характеристики".} въ своихъ статьяхъ объ Успенскомъ. Иначе подошелъ къ Успенскому въ своей критикѣ H. K. Михайловскій. Именно его пониманіе я долженъ буду взять за исходный пунктъ своей работы; въ виду этого необходимо дать хотя краткое резюме того, что H. К. Михайловскій поставилъ во главѣ угла своей критики и что составляетъ, по нашему мнѣнію, настоящее психологическое а priori Успенскаго, какъ художника.
I. Интеллигенція расколотая на-двое
"Общій принципъ, къ которому могутъ быть сведены всѣ волненія Успенскаго, есть принципъ гармоніи, равновѣсія".-- Таковъ центральный фокусъ лучей его творчества, какъ онъ указанъ H. K. Михайловскимъ въ статьѣ, открывающей собой двухтомное изданіе сочиненій Успенскаго. "Художникъ огромнаго дарованія, съ огромными задатками вполнѣ гармоническаго творчества, но разорванный частью внѣшними условіями, частью собственной впечатлительностью, страстнымъ вмѣшательствомъ въ дѣла сегодняшняго дня, -- онъ жадно ищетъ глазами чего-нибудь неразорваннаго, не источеннаго болѣзненными противорѣчіями, чего-нибудь гармоническаго" (Соч. V т. 132 ст.). Какой именно гармоніи жадно ищетъ Успенскій среди раскалывающейся и разлетающейся въ пестрыхъ брызгахъ повседневности, выяснено талантливымъ критикомъ въ той же статьѣ и вновь съ особенной силой повторено и дополнено въ полемической статьѣ противъ г. Богучарскаго {Русское Богатство 1900 г. No 12.}. Неудачная статья г. Богучарскаго оскорбила память дорогого писателя, оскорбила не зломъ, а просто неумѣлостью своихъ выводовъ, но Михайловскій слишкомъ высоко чтитъ память художника-друга, чтобы позволить бросить на него даже такую тѣнь просто неумѣлаго толкованія; и вотъ со всей горячностью и, если удобно будетъ такъ выразиться, разгоряченностью таланта онъ гнѣвно и страстно поднимаетъ свое перо въ защиту Успенскаго и вмѣстѣ даетъ прекрасное толкованіе основной идеи его произведеній... Это толкованіе и характеристика личности Успенскаго достойны памяти художника-страдальца, такъ можетъ писать даже и H. K. Михайловскій только въ исключительныя минуты нервнаго подъема его критическаго таланта...
Для истинно глубокаго, правдиваго и неискаженнаго пониманія души творчества Успенскаго H. K. Михайловскій выдвигаетъ здѣсь снова тотъ же, указанный имъ раньше, общій принципъ, придавъ ему только болѣе точную и соотвѣтствующую предмету спора формулировку: "Условное почтеніе ко всякой гармоніи и безусловное отвращеніе ко всякой "расколотости" (курсивъ Михайловскаго). Только запасшись пониманіемъ этого основного движущаго творческаго нерва Успенскаго, можно въ достаточной мѣрѣ уяснить себѣ истинный смыслъ его горячаго, но очень условнаго протеста противъ вмѣшательства въ "зоологическую", "лѣсную" правду народной жизни со стороны интеллигенціи и цивилизаціи, это во-первыхъ; во-вторыхъ, уяснить также ту живѣйшую, глубоко искреннюю радость, которую высказывалъ Успенскій при видѣ всякой гармоніи, какой бы отрицательной ни казалась она съ разныхъ другихъ точекъ зрѣнія. Исходя изъ вѣрно понятаго основного принципа, лежащаго въ глубинѣ художественныхъ настроеній Успенскаго, мы уже не удивимся, почему онъ, гуманный, просвѣщенный человѣкъ, въ минуты утомленія отъ безотраднаго зрѣлища "расколотыхъ на-двое" интеллигентныхъ дармоѣдовъ, восклицаетъ: -- "Все это надоѣло мнѣ до такой степени, что я Богъ знаетъ что бы далъ въ эту минуту, если бы пришлось увидать что-нибудь настоящее, безъ прикрасы и безъ фиглярства: какого-нибудь стариннаго станового, вѣрнаго искреннему призванію своему бросаться и обдирать каналій, какого-нибудь подлиннаго шарлатана, полагающаго, что съ дураковъ слѣдуетъ хватать рубли за заговоръ отъ червей, словомъ, какое-нибудь подлинное невѣжество -- лишь бы оно считало себя справедливымъ". "Изъ этого не слѣдуетъ, справедливо замѣчаетъ тотчасъ послѣ приведенныхъ словъ H. K. Михайловскій, что старинный становой, подлинный шарлатанъ и подлинное невѣжество были для Успенскаго сами по себ ѣ привлекательны". Здѣсь необходимо помнить и еще одно условіе правильнаго пониманія Успенскаго, которое указано Н. К. Михайловскимъ: "Надо принимать въ соображеніе его логическіе и художественные пріемы, доводящіе извѣстныя стороны занимающихъ его явленій до ихъ крайнихъ предѣловъ". Надо помнить, что Успенскій "писатель въ высшей степени тонкій, улавливающій неуловимые для другихъ подробности и оттѣнки".