Именно эти особенности творческихъ пріемовъ художника даютъ ему возможность видѣть что-то "настоящее" въ подлинномъ шарлатанѣ или подлинномъ невѣжествѣ, и это "настоящее" тамъ, дѣйствительно, можно уловить, проникнувъ въ глубь исканій Успенскаго. Отдохновеніе Успенскаго на "старинномъ становомъ" способно озадачить, но оно же разъясняетъ, въ чемъ сущность того "настоящаго", которое ищетъ художникъ. Сущность эта въ согласіи человгька съ самимъ собой, во внутреннемъ равновѣсіи и гармоніи всего существа. "Страстная и безстрашная жажда правды, составляющая одну изъ основныхъ чертъ Успенскаго, пишетъ Н. К. Михайловскій, -- оскорблялась тою "расколотостью между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ" или вообще тѣмъ "несоотвѣтствіемъ между размышленіями и поступками", которыя онъ наблюдалъ въ такъ называемомъ цивилизованномъ обществѣ. Онъ постоянно метался по всей Россіи и за границей съ цѣлью найти отдыхъ глазу отъ этихъ терзавшихъ его обнаженные нервы впечатлѣній двоедушія, двоевѣрія, лицемѣрія, сознательной и безсознательной лжи. Иногда онъ и находилъ этотъ жадно искомый отдыхъ и тогда не было, кажется, предѣловъ его радости". Къ этому превосходному выясненію того, что составляетъ "общую подкладку писаній Успенскаго", мнѣ кажется, слѣдуетъ внести еще небольшое дополненіе. Основное противорѣчіе, которое оскорбляло собой жаждущую гармоніи душу Успенскаго, формулированное имъ самимъ, какъ "расколотость на-двое между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ", не исчерпывается со всей глубиной и точностью однимъ только противорѣчіемъ мыслей и поступковъ, оно идетъ гораздо дальше и глубже во внутрь интеллигентской души, осложняясь и разрастаясь въ еще болѣе мучительное противорѣчіе мыслей и желаній, а не только мыслей и дѣйствій, т.-е. принимая такой видъ душевнаго разлада, который не выходитъ за предѣлы внутренняго міра. Лучше всего оно можетъ быть формулировано, какъ противорѣчіе идеи долга и воли, при чемъ идеей долга я называю именно "гуманство мыслей", тотъ высокій полетъ благородной мысли, который часто наталкивается на противорѣчіе не только уже выйдя въ сферу дѣйствій, воплотившись въ поступки, но даже еще въ мірѣ внутренняго сознанія вступаетъ въ разладъ съ непосредственнымъ чувствомъ, съ склонностью, короче съ волей {Въ самомъ широкомъ смыслѣ долгъ есть та же воля. (Въ нашемъ сознаніи я различаю только два направленія: познаніе и волю). Но здѣсь волей, -- употребляя слово въ узкомъ смыслѣ, -- я буду называть только непосредственную волю, т.-е. позывъ, порывъ, влеченіе, склонность; долгъ же тоже воля, но въ то же время и неволя, въ немъ есть нѣчто, если не внѣшне -- то, по крайней мѣрѣ внутренне-принудительное; долгъ не непосредственное желаніе, а, напротивъ, очень опосредствованное, онъ порой неизбѣжно встаетъ въ конфликтъ съ склонностью, съ непосредственнымъ влеченіемъ, съ природой. Но конфликтъ этотъ можетъ и не существовать, долгъ можетъ сдѣлаться склонностью, побужденіемъ непосредственнаго чувства; такія-то мгновенія сліянія долга и воли, усиленныя еще сліяніемъ долга, воли и поведенія (или въ нѣсколько другихъ терминахъ: мысли, чувства и поступка), составляютъ ту гармонію, то душевное равновѣсіе, которое жадно искалъ Успенскій, и искалъ, конечно, не только на мгновеніе.}, не перешедшей еще въ дѣйствіе, въ активное стремленіе.
Итакъ, Успенскій жаждетъ не только гармоніи долга и поведенія, какъ это (въ своихъ терминахъ только) указываетъ Михайловскій, но еще точнѣе -- долга, воли и поведенія (дѣла).
У многихъ художниковъ среди ихъ произведеній часто можно найти такія, которыя являются какъ бы синтезомъ всего ихъ творчества, въ которыхъ основныя идеи, вдохновляющія художника, выступаютъ съ особенно явственной выпуклостью и обобщенностью; обыкновенно это какая-нибудь сказка, аллегорія или притча, руководящій принципъ произведенія проявляется здѣсь въ чистомъ, изолированномъ, обобщенномъ видѣ. У Гаршина, напримѣръ, такимъ художественнымъ обобщеніемъ является прекрасная сказка "Attalia princeps", у Чехова -- "Человѣкъ въ футлярѣ", у Горькаго -- "Пѣсня о Соколѣ". Въ произведеніяхъ Успенскаго имѣется прекрасный синтезъ всѣхъ его въ большинствѣ случаевъ спѣшно-написанныхъ, аналитическихъ работъ. Широчайшимъ обобщеніемъ Успенскаго слѣдуетъ считать разсказъ: "Выпрямила" {См. статью Горнфельда объ этомъ произведеніи Успенскаго "Эстетика Успенскаго" въ сборникѣ "На славномъ посту".}, въ свое время многихъ удивившій неожиданностью содержанія; между тѣмъ удивляться было совершенно нечему. Яркій снопъ лучей, собранный въ этомъ произведеніи, отражается въ каждой мельчайшей частицѣ творчества Успенскаго, постоянно просвѣчиваетъ изъ-за всѣхъ его бѣглыхъ очерковъ, краткихъ замѣтокъ, спѣшныхъ набросковъ и картинокъ. Вездѣ читатель, уже знакомый съ общимъ смысломъ твореній Успенскаго, съумѣетъ отыскать хотя бы чуть мерцающее отраженіе центральнаго свѣта; вездѣ и въ маломъ, и въ большомъ, Успенскій является передъ чуткимъ читателемъ истиннымъ гуманистомъ, тоскующимъ по гармоніи полнаго человѣческаго существа, вездѣ онъ ищетъ усталымъ взоромъ цѣлостнаго человѣка, выпрямленнаго во весь свой истинно человѣческій ростъ. Такое совершенство даетъ чуять Венера Милосская, которую бѣдный, усталый, издерганный житейской безтолковщиной Тяпушкинъ видитъ въ Луврѣ; она, эта "каменная загадка" на мгновеніе выпрямила его смятую душу. Вотъ что открылъ Тяпушкинъ въ "каменной загадкѣ".
"Ему (творцу Венеры Милосской) нужно было и людямъ своего времени, и всѣмъ вѣкамъ, и всѣмъ народамъ, вѣковѣчно и нерушимо запечатлѣть въ сердцахъ и умахъ огромную красоту человѣческаго {Курсивъ вездѣ Успенскаго, гдѣ нѣтъ оговорокъ.} существа, ознакомить человѣка -- мужчину, женщину, ребенка, старика -- съ ощущеніемъ счастія быть челов ѣ комъ, показать всѣмъ намъ и обрадовать насъ видимой для всѣхъ насъ возможностью быть прекрасными -- вотъ какая огромная цѣль владѣла его душой и руководила рукой.
Онъ бралъ то, что для него было нужно, и въ мужской красотѣ, и въ женской, не думая о полѣ, а пожалуй даже и о возрастѣ, и ловя во всемъ этомъ только человѣческое. Изъ этого многообразнаго матеріала онъ создалъ-то истинное въ человѣкѣ, что составляетъ смыслъ всей его работы, то, чего сейчасъ, сію минуту нѣтъ ни въ комъ, ни въ чемъ и нигдѣ, но что есть въ то же время въ каждомъ человѣческомъ существѣ, въ настоящее время похожемъ на скомканную перчатку, а не на распрямленную.
И мысль о томъ, когда, какимъ образомъ человѣческое существо будетъ распрямлено до тѣхъ предѣловъ, которые сулитъ каменная загадка, не разрѣшая вопроса, тѣмъ не менѣе, рисуетъ въ вашемъ воображеніи безконечныя перспективы человѣческаго совершенствованія, человѣческой будущности и зарождаетъ въ сердцѣ живую скорбь о несовершенствѣ теперешняго человѣка.
Художникъ создалъ вамъ образчикъ такого человѣческаго существа, которое вы, считающій себя человѣкомъ, и живя въ теперешнемъ обществѣ, рѣшительно не можете себѣ представить способнымъ принять малѣйшее участіе въ томъ порядкѣ жизни, до котораго вы дожили. Ваше воображеніе отказывается представить себѣ это человѣческое существо въ какомъ бы то ни было изъ теперешнихъ человѣческихъ положеній, не нарушая его красоты. Но такъ какъ нарушить эту красоту, скомкать ее, искалѣчить ее въ теперешній человѣческій типъ -- дѣло немыслимое, невозможное, то мысль ваша, печалясь о безконечной "юдоли" настоящаго, не можетъ не уноситься мечтою въ какое-то безконечно свѣтлое будущее. И желаніе выпрямить, высвободить искалѣченнаго теперешняго человѣка для этого свѣтлаго будущаго, даже и очертаній уже опредѣленныхъ не имѣющаго, радостно возникаетъ въ душѣ" (I, 1139). Эта длиннѣйшая цитата навѣрное не утомила читателя. Здѣсь предъ нимъ подлинный нравственный идеалъ гуманиста -- Успенскаго. Теперь слѣдуетъ оглянуться на внутренній міръ несчастнаго Тяпушкина, котораго на мгновеніе выпрямила Венера Милосская и который, затѣмъ, всю свою жизнь тоскуетъ по вдохновившему его "совершенству, которое даетъ чуять каменная загадка въ Луврѣ". Скомканная, смятая душа Тяпушкина отражаетъ въ себѣ всю сложность интеллигентскаго разлада съ самимъ собой; каменная же загадка въ Луврѣ и рядъ впечатлѣній Тяпушкина, подготовившихъ въ его душѣ проникновеніе въ тайну этой загадки, указываютъ выходъ изъ этого мучительнаго разлада.
Жизнь Тяпушкина {Тяпушкинъ является передъ читателемъ не только въ "Выпрямила", но и въ "Волей-неволей".}, этого "ничтожнаго земскаго существа", какъ онъ себя называетъ, т.-е. сельскаго учителя, проходитъ теперь "въ утомительной школьной работѣ, въ массѣ ничтожныхъ, хотя и ежедневныхъ, волненій и терзаній, наносимыхъ на него народною жизнью". Въ прошломъ же она представляла собой "рядъ непривѣтливѣйшихъ впечатлѣній, тяжелыхъ сердечныхъ ощущеній, безпрестанныхъ терзаній, безъ просвѣта, безъ малѣйшей тѣни тепла, холодная, истомленная". Словомъ -- жизнь большинства интеллигентовъ Успенскаго: тяжелая, труженическая, а не трудовая, когда дѣлаешь дѣло, а внутри что-то неустанно саднитъ и гложетъ, упорно мѣшая вздохнуть за дѣломъ полной грудью, отдаться ему цѣликомъ, безъ ненужныхъ сомнѣній и самоистязаній. "Я какъ-то инстинктивно, нутромъ, если хотите, разсказываетъ одинъ изъ интеллигентовъ Успенскаго, нѣкій Балашевскій баринъ {"Овца безъ стада".}, сталъ чувствовать съ первыхъ же шаговъ моей общественной дѣятельности, что есть въ ней какая-то трещина, дребезжитъ что-то... Кажется, вотъ сдѣлаешь все, что возможно, отдашь свое жалованье, если мало опредѣленной суммы, ну, напримѣръ, хоть на школу -- нѣтъ, дребезжитъ! Чуешь, что дѣло, которое ты дѣлаешь, уже въ себѣ самомъ носитъ трещину, какъ старый горшокъ"... (232--33 ст. II т.). Треснуло что-то внутри интеллигентской души, дребезжитъ она, и нельзя, некуда уйти отъ этого вѣчно грызущаго, мучительнаго разлада съ самимъ собой. Отъ самого себя не убѣжишь, и вотъ ядовитый червь дальше и дальше растачиваетъ душу ужаснѣйшими противорѣчіями. Раздвоенность, издерганность, расколотость, разъѣденность и какая-то вывихнутость всюду сопутствуютъ усталута душу интеллигентовъ Успенскаго, несмотря на различіе ихъ положеній и состояній, независимо отъ размѣровъ и характера ихъ дѣлъ. Дребезжитъ что-то, саднитъ, гложетъ, а въ заключеніе не отвѣчающее сдѣланному дѣлу утомленіе, тягота какая-то, апатія, тоска, и оскомина, убійственная оскомина. Нѣтъ здѣсь хотя бы гомеопатической дозы необходимаго нравственнаго удовлетворенія, довольства собой, своимъ дѣломъ, нѣтъ, хотя бы тѣни той нравственной сытости, безъ которой немыслима здоровая жизнь и дѣятельность; тотъ же изнуряющій адъ души, тѣ же надтреснутость и внутреннее дребезжаніе, та же разъѣденность ядовитой молью собственныхъ противорѣчій истомили, измучили, искалѣчили, прямо-таки сгноили интеллигента въ "Тише воды, ниже травы". Тѣ же мотивы, только усиливаемые противоположеніемъ ихъ гармоничности народной правды, слышатся и въ "Разговорахъ съ пріятелями" и въ цѣлой серіи очерковъ "Крестьяне и крестьянскій трудъ" {Ихъ мы коснемся дальше, когда будетъ рѣчь объ отношеніи Успенскаго къ народу.}. Вездѣ "расколотый на-двое" интеллигентъ Успенскаго носитъ всѣ вышеуказанныя черты. Длинный рядъ образовъ, картинъ, портретовъ, которые рисуетъ Успенскій въ разныхъ мѣстахъ своихъ произведеній, раскрываетъ передъ читателемъ страшную трагедію интеллигентской души, изуродованной, опустошенной, разслабленной и тоскующей своей внутренней противорѣчивостью и внѣшней ненужностью или, говоря теперь моднымъ словцомъ, "никчемностью".
Въ "Наблюденіяхъ одного лѣнтяя" рисуется "хожденіе въ народъ". Два интеллигента, расколотыхъ и вывихнутыхъ, самъ разсказчикъ-"лѣнтяй" и его другъ дѣтства Павлуша Хлѣбниковъ, наскучивъ утомительнымъ бездѣльемъ, отправляются въ "народъ". Это "хожденіе" начинается и кончается самымъ курьезнымъ образомъ, да и продолжается очень недолго: скоро соскучились... Павлуша, одинъ изъ типичнѣйшихъ интеллигентовъ толпы, такой толпы, которая въ годины безвременья, какъ незанятый сосудъ, пустуетъ въ отсутствіи какого-нибудь содержанія или же наполняется первымъ попавшимся, въ годины же подъема общественнаго настроенія и оживленія общественной жизни оказывается также наполненнымъ общимъ "новымъ" содержаніемъ, соотвѣтствующимъ духу времени, ничего не прибавляя къ нему качественно, но en masse значительно увеличивая его количественно; словомъ, Павлуша Хлѣбниковъ -- жертва общественнаго шаблона, онъ, по наблюденіямъ лѣнтяя, на его глазахъ "столь же мило и легко дѣлался либераломъ, какъ прежде дѣлался ябедникомъ (тоже очень мило), или исполнялъ волю начальства, повелѣвающаго выдрать товарища за ухо" (I, 446). И вотъ этотъ самый Павлуша, "мило и легко" проникнувшись "новыми идеями" и возложивъ на себя почетную миссію "идти въ народъ", отправляется съ своимъ другомъ дѣтства "Лѣнтяемъ" въ идейную загородную прогулку... "Мы намѣрены были пройтись "недалеко", пишетъ Лѣнтяй, ибо даже и при началѣ путешествія (нельзя утаить) чувствовали тайно, что тамъ, въ народѣ, намъ пожалуй-что дѣлать нечего". И дѣйствительно, "хожденіе" представляло собой "краткое, но весьма тягостное путешествіе". Получилась въ результатѣ опять-таки убійственная оскомина и тоска...
Въ разсказѣ "Умерла за "направленіе" передъ нами культурный общественный дѣятель, человѣкъ "недюжинный, настойчивый, энергическій и основательный". "Словомъ, поясняетъ разсказчикъ, это былъ такой человѣкъ, который если уже взялся за дѣло, такъ сдѣлаетъ его въ самомъ лучшемъ видѣ, раскопаетъ вопросъ до корня, да и изъ корня-то еще норовитъ что-нибудь извлечь". И вотъ, этотъ основательный человѣкъ, рѣшивъ дѣйствовать сверху, не идетъ въ народъ, какъ Павлуша Хлѣбниковъ и другіе, а изобрѣтаетъ гуманнѣйшій проектъ и всѣ свои недюжинныя силы, основательныя помышленія и самыя энергическія дѣла посвящаетъ его осуществленію. Послѣ долгаго и труднаго пути всякихъ усилій, уловокъ и борьбы основательный человѣкъ достигаетъ, повидимому, нѣкоторыхъ результатовъ, хотя частичнаго проведенія въ жизнь своихъ благихъ намѣреній... Но конкретнымъ, живымъ слѣдствіемъ осуществленія его проекта является какая-то дикая, жестокая ненужность: мученіе несчастной старухи и ея преждевременная смерть, "безъ покаянія и причастія". Благодаря ревнителямъ проведенія проекта въ жизни, благодаря будочнику Мымрецову, съ непремѣнной готовностью явившимся "тащить и непущать", старуха, дѣйствительно, умираетъ "за направленіе", единственно только вслѣдствіе "гуманства мыслей". "Подумалъ ли мой пріятель, разсуждаетъ разсказчикъ, работавшій надъ своимъ сочиненіемъ, добивавшійся реферата въ Думѣ и т. д., что изъ всего этого въ концѣ концовъ не выйдетъ ничего другого, кромѣ дворника, которому ничего не будетъ извѣстно ни объ этихъ трудахъ, ни о рефератѣ, кромѣ того, что за это "отвѣтитъ" онъ, дворникъ, которому уже надоѣло, до смерти надоѣло "отвѣчать?" -- "вставай, собирайся! -- вопіялъ онъ надъ старухой:-- небось, я отвѣчать-то буду за тебя! " И вотъ умирающую старуху "тащатъ" въ больницу, гдѣ она "безъ покаянія и причастія" умираетъ "за направленіе".