Эти образы, дающіе отдыхъ изболѣвшей душѣ Тяпушкина, воплощаютъ въ себѣ основныя черты того типа интеллигенціи, который обусловливаетъ собой и вмѣстѣ ограничиваетъ отрицательный приговоръ Успенскаго надъ расколотыми интеллигентами.
"Черты любимаго лица", которыя запечатлѣны Успенскимъ въ разсказѣ "Выпрямила", показываютъ ясно, съ какой точки зрѣнія, во имя чего произносится этотъ отрицательный приговоръ.
Впечатлѣніе "каменной загадки" и рядъ образовъ, подготовившихъ это впечатлѣніе, ясно намѣчаютъ тотъ единственно-желательный путь къ выходу изъ разлагающаго душу современнаго русскаго интеллигента разлада. Несомнѣнно, что вышеуказанная гармонія, какъ творческое а priori Успенскаго, какъ центральный фокусъ, собирающій въ себя всѣ лучи его творчества, опредѣляетъ въ конечномъ счетѣ не только судъ Успенскаго надъ интеллигенціей, но и самую художественную перспективу воспроизведенія ея... Но г. Протопоповъ, отстаивающій реноме интеллигенціи, выставляетъ Успенскаго безусловнымъ противникомъ всякой интеллигенціи, какъ она фактически существуетъ {Кромѣ того, какъ дальше увидимъ, еще и защитниковъ интеллигенціи малыхъ дѣлъ...}. "Вѣдь Успенскій, пишетъ г. Протопоповъ, не въ балашевскихъ барахъ разочаровался, онъ не вѣритъ въ интеллигенцію вообще, не въ ту интеллигенцію, которая существуетъ пока только въ его творческомъ воображеніи, а въ реальную интеллигенцію текущаго историческаго момента" (382. Литературно-критическія характеристики). Для г. Протопопова реальна только группа расколотыхъ интеллигентовъ, другихъ же, основныя черты которыхъ схвачены въ "Выпрямила", онъ считаетъ существующими только въ творческомъ воображеніи Успенскаго. Приглядимся ближе и мы къ этой группѣ "настоящихъ" интеллигентовъ Успенскаго, не расколотыхъ, а гармонически цѣльныхъ, отдающихся служенію своему долгу, какъ стихіи, какъ птица воздуху или рыба водѣ... Въ разсказѣ "Хорошая встрѣча" на пароходѣ, плывущемъ въ жаркій іюльскій день по Окѣ, нѣкто Василій Петровичъ, скучающій пассажиръ, интеллигентъ изъ расколотыхъ, случайно встрѣчается съ своимъ прежнимъ ученикомъ, котораго онъ когда-то въ далекой деревнѣ училъ грамотѣ, порываясь "поработать на пользу отечества". "Какъ и всякій подобнаго мнѣ сорта благодѣтель, -- разсказываетъ Василій Петровичъ, -- я исходилъ, начиная это дѣло, изъ той мысли, что ежели мужикъ бѣденъ, нищъ, то въ сообществѣ съ невѣжествомъ всѣ эти недуги лежатъ на немъ двойнымъ бременемъ; лучше же невѣжество замѣнить просвѣщеніемъ, воспользовавшись для этого тѣмъ временемъ, которое остается отъ молотьбы, уплаты недоимокъ и тому подобныхъ ежедневныхъ крестьянскихъ занятій, не нарушая однако ихъ обычнаго хода (I, 849). Занятія въ общемъ не ладились, подавалъ надежды только одинъ мальчикъ, Вася Хомяковъ, котораго теперь, спустя 8--9 лѣтъ, интеллигентъ встрѣчаетъ случайно на пароходѣ уже взрослымъ юношей. Несмотря на страшную охоту Василія Петровича сдѣлать "хоть что-нибудь" просто для Васи, если уже не удается порадѣть "вообще для меньшого брата", даже и Вася удралъ къ веснѣ, не выучившись въ концѣ концовъ рѣшительно ничему. И вотъ теперь, черезъ 8--9 лѣтъ между неудавшимся ученикомъ и разочарованнымъ учителемъ происходитъ встрѣча. ...Мы были очень рады другъ другу.
-- Гдѣ-жъ ты былъ?
-- Сейчасъ былъ у матери, прощался... Къ Акиму Петровичу на заводъ я ѣду. Вы не знаете господина Пазухина Акима Петровича?
-- Нѣтъ, не знаю.
-- Ну, къ нимъ ѣду... Надо быть, надолго... Хочу дѣлать пользу.
Эту фразу Вася произнесъ совершенно серьезно.
-- Кому?-- спросилъ я.
-- Конечно, всѣмъ! -- съ прежней искренней и юношеской серьезностью произнесъ Вася.