Давно-давно я не видалъ такой храброй увѣренности и искренности, какая проникала все существо Васи и его фразу: "конечно, всѣмъ"... (850-1, I).
Въ Васѣ все дышетъ цѣльностью, непосредственностью; "невольно вѣрилось, что слова произносились имъ на одинъ только вершокъ отъ настоящаго дѣла во имя этихъ словъ, какъ бы дѣло непрактично ни было". Откуда все это взялось, думаетъ учитель. Оказалось изъ разсказовъ Васи, что, сбѣжавъ отъ благодѣтельнаго обученія, онъ прошелъ трудную школу жизни. Убѣжалъ изъ деревни съ воромъ Егоркой, попалъ въ острогъ, и вотъ этотъ воръ Егорка и острожная жизнь сдѣлали съ нимъ то, что и не мечталъ сдѣлать обучающій "меньшого брата" азбукѣ интеллигентъ-учитель; воръ Егорка и острогъ создали изъ него этого юношу, дышащаго внутренней правдой, просто, безъискусственно, но гармонически воплощенной во всей фигурѣ его и въ каждой фразѣ... Тоскующій взоръ Василія Петровича, утомленнаго вѣчной неугомонной возней внутренняго червячка противорѣчій и сомнѣній, съ радостью отдыхаетъ на свѣтломъ образѣ этого юноши. Вася имѣетъ все, чего недостаетъ расколотому интеллигенту, но, съ другой стороны, Вася обладаетъ и тѣмъ цѣннымъ, что есть дѣйствительно цѣннаго въ расколотомъ интеллигентѣ. Но только несомнѣнно цѣнное, хорошее, святое вянетъ въ душѣ интеллигента, совсѣмъ лишенное непосредственности переживанія и органической связи со всѣмъ его существомъ, въ Васѣ же все это просто, стихійно присутствуетъ, какъ воздухъ легкихъ, какъ біеніе сердца, далось само собой и, давшись; глубоко вошло въ плоть и кровь его существа; легко привилось въ тюрьмѣ и всосалось отъ вора Егорки, и никакъ не приставало отъ гуманнаго благожелательства Василія Петровича. "Въ этой тюрьмѣ, въ этихъ темныхъ дѣлахъ онъ какъ бы укрывался только отъ насилія надъ его совѣстью и съ такой настойчивостью не измѣнялъ ей, что послѣ его разсказа можно было жалѣть объ общемъ строѣ жизни, въ которой надо искать темныхъ угловъ для того, чтобы не быть изуродованнымъ нравственно, но сомнѣваться въ искренности того, во что теперь Вася вѣрилъ, не было никакой возможности" (854). Вася и есть настоящій интеллигентъ, нравственно неизуродованный, непосредственный, цѣльный; онъ явился съ своей простой правдой случайно, какъ стихія, просто такъ, какъ просто такъ расцвѣтаютъ весенніе цвѣты, расцвѣтаютъ тамъ, гдѣ ихъ вовсе не ожидаешь... "Разставаясь, онъ снова повторилъ, что готовъ отдать душу за обиженнаго человѣка, и энергически прибавилъ:
-- И отдамъ! Это вѣрно! Я видѣлъ, что это дѣйствительно вѣрно и что жизнь свою онъ отдастъ... (854)
Заканчивая свой разсказъ, расколотый и вывихнутый интеллигентъ-разсказчикъ, скучая и завидуя Васѣ, дѣлаетъ такое грустное признаніе: "Вася убѣжалъ изъ школы, а насъ бы воротили и посадили опять, и подконецъ "переломили" эту мысль. А сколько потомъ, послѣ сломаннаго дѣтства, послѣ ломающей душу школы -- сколько потомъ идетъ этихъ переломовъ при выборѣ дѣла, труда! Сколько тысячъ разъ приходится покоряться постороннимъ цѣлямъ, являющимся внезапно и т. д.?" (тамъ же).
Изломанная, источенная червоточиной всякихъ противорѣчій, душа расколотаго интеллигента еще острѣе чувствуетъ боль собственныхъ язвъ при столкновеніи съ "настоящей", какъ ее понимаетъ Успенскій, интеллигенціей. И хотя прямо въ разсказѣ не говорится, но общій тонъ его ясно показываетъ, что Василій Петровичъ именно изъ расколотыхъ, а Вася -- сама стихія интеллигенціи.
Но пусть читатель Успенскаго не подумаетъ, что для Васи типично то, что онъ вышелъ изъ народной среды. Нѣтъ, настоящая, внутренно цѣлостная интеллигенція, остающаяся во всѣхъ своихъ проявленіяхъ сама собой, не является у Успенскаго непремѣнною интеллигенціею изъ народа. Правда, мы увидимъ дальше, что народная интеллигенція есть у него настоящая попреимуществу, и въ отношеніи Успенскаго къ народу имѣется надлежащее объясненіе этому обстоятельству, но теперь важно отмѣтить, что въ ряду настоящихъ интеллигентовъ не мало людей другихъ классовъ, какъ разъ такой интеллигентъ является въ разсказѣ "Три письма". Это произведеніе Успенскаго болѣе, чѣмъ какое-нибудь другое, написано кровью сердца, такое произведеніе, какихъ мало даже среди богатаго творчества Успенскаго, для нашей же цѣли оно особенно важно и характерно.
Здѣсь передъ нами два интеллигента: одинъ, отъ имени котораго ведется разсказъ, типичнѣйшій представитель расколотыхъ. Другой NN, авторъ трехъ писемъ, напротивъ, яркій представитель настоящихъ, онъ-то въ сущности и является героемъ разсказа, такъ какъ Безнадежный (разсказъ въ подзаголовкѣ называется "Изъ воспоминаній безнадежнаго") взятъ авторомъ, очевидно, исключительно въ видахъ художественной перспективы, затѣмъ, чтобы его внутренней вывихнутостью и внѣшней негодностью рѣзче оттѣнить главнаго героя. Въ самомъ началѣ разсказа Безнадежный даетъ такую характеристику самого себя: "Пишущій эти мемуары не оправдалъ надеждъ на самого себя, и въ смыслѣ "дѣятеля" ровно ничего представить не можетъ... Но пятнадцать лѣтъ тому назадъ ожиданія эти у меня были и, сливаясь вообще съ представленіями о необходимости "дѣятельности" и при томъ гдѣ-то не здѣсь, въ пошлой и мучительно глупой дѣйствительности, а гдѣ-то тамъ, незримо выше нея, заставляли меня съ большимъ пренебреженіемъ смотрѣть на мелкую людскую гомозню" (669--70, I). Такое признаніе не оставляетъ никакого сомнѣнія къ какой категоріи интеллигентовъ слѣдуетъ отнести Безнадежнаго, и весь тонъ дальнѣйшаго разсказа еще больше убѣждаетъ, что предъ нами окончательно искалѣченный человѣкъ, въ душѣ котораго адъ самомучительства и полное банкротство высокихъ идеаловъ. Теперь же отмѣтимъ очень характерную черту, свойственную Безнадежному, а съ нимъ вмѣстѣ и огромнѣйшей массѣ "расколотыхъ". Черта эта -- исканіе гигантски огромнаго дѣла и игнорированіе ради такого большого, далекаго дѣла, способнаго въ отдаленности своей, быть можетъ, облагодѣтельствовать человѣчество, -- непосредственнаго живого дѣла, осязательно-полезнаго, находящагося передъ глазами, хотя и не Богъ вѣсть какого большого. Ради журавля въ небѣ здѣсь съ величавымъ пренебреженіемъ выпускается синица изъ рукъ, именно то, что Некрасовъ запечатлѣлъ въ образѣ Агарина въ поэмѣ "Саша":
"Книги читаетъ да по свѣту рыщетъ
"Дѣла себѣ исполинскаго ищетъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .