"Что-жъ подъ руками, того онъ не любитъ,
"То мимоходомъ безъ умыслу губитъ..."
Вотъ что говоритъ о себѣ герой Успенскаго: "Я охотно бы облагодѣтельствовалъ весь родъ человѣческій, но только подъ условіемъ, чтобы онъ безпрекословно повиновался моимъ повелѣніямъ, чтобы онъ не пикнулъ, не сталъ со мной торговаться, жалѣть чего-нибудь такого, что я считаю вздоромъ... Вся русская исторія научила меня ни во что не ставить отдѣльную личность и ея мелкіе человѣческіе интересы. Во мнѣ самомъ та-же исторія воспитала и отсутствіе уваженія къ самому себѣ съ моими "ничтожными" интересами, и отсутствіе не только уваженія, но даже терпимости къ тому же въ другихъ: мы привыкли сливаться въ плотную массу обыкновенно разрозненныхъ безсодержательныхъ атомовъ -- только въ какой-нибудь посторонней, не отъ насъ пришедшей заботѣ, въ родѣ ига, въ родѣ войны, голода и т. д. Но какъ только такая подавляющая, со стороны нахлынувшая тяжесть событій переставала давить насъ, переставала возбуждать въ насъ дѣятельность ума и сердца, какъ только мы оставались, "сами по себѣ" -- прекращался всякій интересъ жить на свѣтѣ, наставала пустота, тоска, самогрызеніе и нетерпѣливое ожиданіе вновь какого-то удара, какой-нибудь бѣды, тяжести, чтобы чувствовать, что, свергая ее, живешь... У такихъ людей, какъ я, еще нѣтъ нравовъ, нѣтъ разработки своей личности..." И далѣе:
"А между тѣмъ, время все болѣе и болѣе идетъ къ "человѣческому образу жизни", все болѣе требуется, чтобы человѣкъ-то былъ хорошъ, чтобы личность-то берущагося за дѣло человѣка была хороша... Увы!.. подобныхъ личностей оказывается покуда вовсе не такое количество, какое бы требовалось даже въ самыхъ скромныхъ размѣрахъ. Откуда они возьмутся, я не знаю; но знаю навѣрное, что мое личное несовершенство (подобное такому же несовершенству множества моихъ двойниковъ) было причиной того, что мы, начавъ за здравіе, всеобщее здравіе, кончали упокоемъ собственнымъ своимъ въ банкахъ, желѣзнодорожныхъ правленіяхъ и во всякаго рода учрежденіяхъ, приносящихъ пользу... только ужъ не знаю кому?" (704--705, I).
Таковъ Безнадежный. Полной противоположностью ему является его школьный товарищъ, а также товарищъ по жительству въ Москвѣ на Живодеркѣ, NN, по прозванію "Иностранецъ", которое дали ему въ школѣ вслѣдствіе его происхожденія отъ какого-то швейцарца. Иностранецъ, во время проживанія его съ Безнадежнымъ на Живодеркѣ, весь поглощенъ исканіемъ и даваніемъ уроковъ, которыми содержитъ себя, помогаетъ матери и кромѣ того содержитъ и Безнадежнаго, всецѣло отдавшагося выясненію "своихъ новыхъ взглядовъ и надеждъ", а "пока" пребывающаго въ величавомъ бездѣйствіи. На досугѣ, котораго у него большой избытокъ, Безнадежный не лишаетъ себя удовольствія повѣствованія своихъ новыхъ взглядовъ "ограниченному", какъ онъ думалъ, Иностранцу, вѣчно задавленному прозаическимъ дѣломъ добыванія хлѣба. "Но я видѣлъ, жалуется разсказчикъ, къ великому моему огорченію, что слова мои ни на волосъ не измѣняютъ ни его поведенія, ни его взглядовъ, ни желаній... Слушаетъ, слушаетъ, кажется, внимательно, потомъ неожиданно вздохнетъ и скажетъ: "ахъ, уроковъ, уроковъ!" точно обдастъ холодной водой (670--1, I). Жизнь на Живодеркѣ прерывается внезапнымъ отъѣздомъ Иностранца куда-то на урокъ. Разставаясь, они обмѣниваются обычными обѣщаніями "писать". И, дѣйствительно, черезъ нѣкоторое время Безнадежный получаетъ отъ Иностранца "длинное-предлинное письмо", написанное мельчайшимъ, нанизывающимъ буква на букву почеркомъ. Такія же письма Иностранецъ писалъ матери, въ нихъ онъ пересказывалъ всю свою сѣренькую, житейскую повседневность, со всѣми ея прозаическими, однозвучными перепѣвами. Въ этой специфической манерѣ писать со всѣми подробностями, деталями, частностями, мелко и ровно, какъ бы отражается самая индивидуальность Иностранца, его тщательное, живое вниманіе къ живой прозѣ всякаго сегодняшняго дня, его, какъ называлъ эту черту Безнадежный, мелочность, ограниченность.
И вотъ "длинныхъ-предлинныхъ" писемъ было получено отъ Иностранца три, въ нихъ-то и развертывается вся сущность разсказа, а вмѣстѣ обрисовывается прекрасный образъ цѣльной и сильной нравственной личности Иностранца.
Оказалось, что проповѣдь "новыхъ взглядовъ" празднаго Безнадежнаго прошла далеко не праздно, не безслѣдно для молчаливаго и прозаически озабоченнаго своими уроками, уроками и, повидимому, только уроками Иностранца. По мѣрѣ чтенія трехъ писемъ невзрачная фигура Иностранца чудесно преображается, растетъ, украшается незамѣченными, скрытыми раньше великими потенціалами; изъ ограниченнаго, мелочнаго, жалкаго Иностранца онъ преображается въ образъ величайшей нравственной красоты и цѣльности.
На урокъ Иностранецъ попалъ въ безобразнѣйшее семейство, представляющее сабой ужасную картину духовнаго разложенія всѣхъ его членовъ: отца, матери и трехъ дѣтей. Здѣсь все, отъ мала до велика, прогнило, все испорчено, загажено, искалѣчено вѣчнымъ растлѣвающимъ дармоѣдствомъ, и даже прямо грабежомъ и развратомъ. Предъ нами разлагающееся дворянское древо. "Семья эта, пишетъ Иностранецъ, какой-то грибъ, выросшій на гнилой и жирной почвѣ крѣпостного права" (688, I). Въ такомъ омутѣ нравственнаго оскудѣнія и физическаго вырожденія разлагаются и гибнутъ три маленькихъ, еще не успѣвшихъ распуститься жизни. Попавъ въ ужасный смрадъ этого гніющаго гнѣзда, Иностранецъ инстинктивно хотѣлъ-было бѣжать, но потомъ, сойдя душой въ семейную трагедію, живо представивъ себѣ неминуемую при отсутствіи человѣческаго вмѣшательства гибель дѣтей, не въ силахъ былъ бросить ихъ на произволъ судьбы. И благодарныя дѣти, чутьемъ юныхъ душъ угадывая въ учителѣ свою послѣднюю надежду и единственно возможное спасеніе, страстно привязались къ Иностранцу. Онъ сдѣлался ихъ защитникомъ противъ битья, звѣрства и грубаго насилія со стороны родителей. Остался, пишетъ онъ самъ, "не потому, чтобы я полюбилъ ихъ, но мнѣ просто было ясно, что нельзя сдѣлать этого, что сдѣлай я это, я уйду съ сознаніемъ злого дѣла на душѣ" (691, I).
Вскорѣ грубый пьяница, дикарь и развратникъ отецъ умираетъ, -- умираетъ, какъ жилъ, ужасно, тупо и безсмысленно озираясь на свою нищенскую, плотоядную жизнь дармоѣда. Остается не менѣе дикая, не менѣе развратная и плотоядная мать, искалѣченная, тупая и грубая женщина; въ домѣ адъ духовный и вдобавокъ отсутствіе матеріальныхъ средствъ: оказывается, выражаясь языкомъ героя "Разоренія", "хапнуть нечего" больше. И вотъ, Иностранцу, сжившемуся и сблизившемуся съ дѣтьми, еще труднѣе теперь бросить ихъ на произволъ матери, утратившей даже подобіе человѣка. Но женщина эта еще не утолила своихъ женскихъ аппетитовъ, ей съ ея плотояднымъ взглядомъ на жизнь, стремящейся во что бы то ни стало продолжить свое животное существованіе, но безпомощной и слабой для этого, нуженъ мужчина, самецъ и кормилецъ, который взялъ бы ее и дѣтей въ свои руки. Она хочетъ женить на себѣ Иностранца, и онъ это чувствуетъ; но тутъ же добровольнымъ претендентомъ на роль мужа и хозяина является хищническаго типа кулакъ-опекунъ, человѣкъ въ отцы уже начавшимъ подъ вліяніемъ заботъ Иностранца духовно пробуждаться дѣтямъ совершенно негодный. И вотъ, Иностранцу представляется неизбѣжнымъ другой подвигъ -- жениться на хищной женщинѣ, чтобы спасти три молодыхъ жизни, начавшія очеловѣчиваться изъ животнаго состоянія.
"И опять мнѣ представился случай уйти; теперь уже я бы могъ уйти съ полнымъ сознаніемъ моей невинности: я не могъ давать ложной клятвы въ любви... Неправда ли, какъ честно и благородно! А честно оставлять на съѣденіе трехъ честныхъ людей, честно обрывать начавшее пробуждаться въ нихъ сознаніе любви къ ближнему? Честно покидать этого ближняго, для котораго на моихъ рукахъ растутъ три добрыя существа?