-- Подумайте!

Я подумалъ и женился!.." (702--703). Разсказъ заканчивается трудовой жизнью Иностранца съ тремя его питомцами въ деревнѣ. Одинъ учительствуетъ, другая (дѣвушка) на фельдшерскихъ курсахъ съ тѣмъ, чтобы вернуться въ деревню работать, а Иностранецъ съ третьимъ столярничаютъ. Съ женой онъ разстался: "нельзя было жить такъ, не было подходящихъ заработковъ", кратко поясняетъ онъ. Прозаическій конецъ подвига Иностранца не удовлетворяетъ Безнадежнаго, ему вспоминается опять та же "мелочность" Иностранца, но все же онъ сознается: "ко гда на меня нападаетъ гложущая, самобичующая тоска, я невольно опять склоняюсь передъ сердцемъ и дѣлами "Иностранца" и стараюсь помнить только одно: "онъ возвратилъ въ трудовую массу троихъ человѣкъ, которые приготавливались быть дармоѣдами" (707, I).

Здѣсь разсказъ оканчивается.

Въ противопоставленіи Иностранца Безнадежному мы видимъ опять тотъ же контрастъ настоящаго и расколотаго интеллигента, какъ и въ разсказѣ "Хорошая встрѣча" въ противопоставленіи Васи и Василія Петровича. Съ одной стороны -- гармонія между долгомъ высокаго служенія и воплощающей его волей, съ другой -- постоянный разладъ между ними, страшная дисгармонія, своимъ рѣзкимъ диссонансомъ бьющая по нервамъ. Но только въ разсказѣ "Три письма" слѣдуетъ отмѣтить еще противоположеніе туманнаго порыва или даже какой-то потяготы только къ большому, безличному, далекому дѣлу Безнадежнаго "мелочности" Иностранца, но живой, опредѣленной, конкретной "мелочности". То же противопоставленіе встрѣчаемъ мы и въ другихъ произведеніяхъ Успенскаго. Въ очеркѣ "Верзило" Успенскій, перебирая разные виды интеллигентскаго бездѣлья, "дармоѣдства и дармобытія", между прочимъ, пишетъ:

"Даже люди вполнѣ здравомыслящіе, исходящіе мыслью изъ дѣйствительнаго положенія дѣлъ на бѣломъ свѣтѣ, и тѣ весьма скоро съуживаютъ свою мысль на теоретическомъ знаніи "настоящаго", тощаютъ безъ живого опыта жизни, скудѣютъ знаніемъ этого большого дѣла во всемъ его теперешнемъ живомъ объемѣ (809, II). Такому теоретическому журавлю въ небѣ противополагается небольшая картинка малаго, но въ этомъ маломъ масштабѣ несомнѣнно полезнаго дѣла. Передъ читателями рисуется учительница, "приткнутая" земствомъ въ какомъ-то "микроскопическомъ углу огромнаго дворца", увлеченная поправкой дѣтскихъ сочиненій. "Какой бы микроскопическій, съ высшей точки зрѣнія "палліативъ" ни представляла эта учительница, читающая дѣтскія сочиненія на тему: "какъ я разъ испужался" или "какъ я разъ расшибся" -- хорошъ человѣкъ, который рѣшился на этотъ палліативъ, который гдѣ-то въ углу, въ трещинѣ стараго дома нашелъ возможнымъ, и главное нужнымъ, разговаривать съ какими-то чумазыми ребятишками, и дѣло его хорошо. Какъ ни мизерны средства этого человѣка, но онъ не скажетъ: "почитай Кузьму Ивановича потому, что у него восемнадцать кабаковъ!" Не скажетъ: "хлопочи только о своемъ карманѣ!" и т. д. Этого нельзя сказать ей, иначе она бы и не была здѣсь, не ежилась бы въ углу этой развалины съ своими тетрадками, сказками". И вслѣдъ за этимъ малое дѣло сельской учительницы комментируется такъ: "и, право, только вотъ такіе едва мерцающіе огоньки и радуютъ; хоть огоньки, точно, еле мерцаютъ... Молчаливое совершенствованіе теоретическихъ воззрѣній гораздо болѣе распространено, чѣмъ желаніе живого дѣла; теоретическое изящество, отдѣлка всевозможныхъ теоретическихъ деталей развиваются въ ущербъ вниманію къ сегодняшней человѣческой нуждѣ -- и это во всѣхъ интеллигентныхъ сферахъ; приводить въ связь съ сегодняшней мелочной дѣйствительностью свои отшлифованныя до высшей степени изящества теоретическія построенія русскій человѣкъ отвыкаетъ съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе" (812--13, II). И на ту же тему далѣе: "иллюстрацій, которыя бы наглядно показали до какой степени отвыкшая отъ реальнаго дѣла мысль русскаго человѣка привыкла молча и неподвижно присутствовать при созерцаніи того самаго зла, объ уничтоженіи котораго эта мысль смертельно печалится, можно было бы привести несмѣтное количество" (813, II).

Такія разсужденія, которыхъ у Успенскаго очень много можно найти, и явныя его симпатіи къ сельской учительницѣ, поправляющей гдѣ-то въ микроскопическомъ углу дѣтскія работы, къ Васѣ, отправляющемуся куда-то на заводъ къ Акиму Петровичу "пользу дѣлать", къ Иностранцу съ его "мелочностью" и т. п. {Сюда же несомнѣнно относятся всѣ "Невидимки" въ III томѣ собранныя, также "Добрые люди", "На бабьемъ положеніи", "Простое слово" и многія другія... Не излагаю ихъ отчасти по недостатку времени, отчасти потому, что типическія черты ихъ охвачены въ разбираемыхъ мной типахъ, отчасти, наконецъ, потому, что ихъ въ совершенствѣ использовала уже критика въ лицѣ H. K. Михайловскаго, Протопова и другихъ.}, вообще къ людямъ, дѣлающимъ, такъ сказать, во весь духъ, полной грудью свое малое дѣло, дали основаніе критикѣ усмотрѣть въ произведеніяхъ Успенскаго проповѣдь малыхъ дѣлъ.

Приводя одну изъ цитированныхъ здѣсь выдержекъ изъ очерка "Верзило", г. Протопоповъ дѣлаетъ такой выводъ; Успенскій подаетъ здѣсь руку Льву Толстому. "Совершенствованіе теоретическихъ воззрѣній, т.-е. ту умственную работу, которую дѣлала, дѣлаетъ и должна дѣлать интеллигенція, онъ противопоставляетъ "живому дѣлу". Наше дѣло -- дѣло мертвое. Мы занимаемся "отшлифованіемъ до высшей степени изящества" своихъ "теоретическихъ построеній", забывая о "нуждахъ сегодняшней мелочной дѣйствительности". Опредѣленнѣе сказать нельзя, и Левъ Толстой обѣими руками подписался бы подъ словами Успенскаго. Подписался бы и г. Энгельгардтъ, который въ свое время тоже говорилъ интеллигенціи: "и чего метаться!"" (373, Характеристики). Подписался бы еще, пожалуй, чего добраго, и г. Абрамовъ, замѣтимъ мы отъ себя, но что же изъ этого слѣдуетъ? Неужели то, что въ произведеніяхъ Успенскаго заключается апологія малыхъ дѣлъ и ради нихъ протестъ противъ теоретичности интеллигенціи! Такъ думаетъ г. Протопоповъ, когда упрекаетъ Успенскаго въ томъ, что онъ ставитъ въ примѣръ интеллигенціи сельскихъ учителей, учительницъ, добропорядочныхъ волостныхъ писарей и т. д.

Но дѣло въ томъ, что Успенскій, собственно говоря, противопоставляетъ не большія дѣла малымъ, не умственную работу интеллигентовъ-теоретиковъ "живому дѣлу" мелкаго деревенскаго люда, разнаго рода "добрымъ людямъ" малаго масштаба и т. д., онъ противопоставляетъ гармоничность хотя бы и малой работы дисгармоніи большого дѣла. Здѣсь нѣтъ принципіальной защиты малыхъ дѣлъ, какъ нѣтъ и безусловнаго отрицанія интеллигентовъ-теоретиковъ. Отмѣчается только завидное для большого, но лишеннаго внутренней правды, дѣла равновѣсіе всего существа, легко достигаемое на маломъ дѣлѣ. Преимущество того и другого разсматривается сквозь опредѣленную, но одинаково внѣшнюю, какъ большому, такъ и малому дѣлу, одинаково независимую отъ нихъ точку зрѣнія, именно сквозь психологическое а priori творчества художника. Такимъ а priori у Успенскаго, какъ мы знаемъ, является указанная H. K. Михайловскимъ гармонія мыслей и поступковъ, или, какъ хотѣлось бы мнѣ формулировать, гармонія долга, воли и дѣла. Какъ малыя, такъ и большія дѣла расцѣниваются Успенскимъ именно съ этой точки зрѣнія; слѣдовательно, нельзя говорить о какой-либо защитѣ малыхъ дѣлъ, мелкой интеллигенціи, но несомнѣнно, что внутренняя гармонія, возводящая долгъ на степень непосредственнаго влеченія, дѣлающая интеллигентское служеніе психологической стихіей, а не разсудочнымъ катехизисомъ прогрессивной вѣры, гораздо легче достижима на маломъ, чѣмъ на большомъ дѣлѣ. Для сложнаго внутренняго міра культурнаго человѣка, стоящаго на самыхъ вершинахъ цивилизаціи, гармонія и устойчивое равновѣсіе несравненно менѣе достижимы, чѣмъ для простыхъ людей. Въ большомъ дѣлѣ, въ которомъ волей-неволей приходится вступать съ людьми и міромъ въ тысячи сложнѣйшихъ отношеній, много труднѣе бытъ всегда самимъ собой } чѣмъ въ маломъ, несложномъ дѣлѣ. Понятно, что въ послѣднемъ это равновѣсіе гораздо чаще встрѣчается, чѣмъ въ первомъ. Одно это обстоятельство могло заставить Успенскаго брать образы настоящихъ интеллигентовъ изъ сферы малаго дѣла и простыхъ людей, и только душевный разладъ и отсутствіе внутренной цѣльности, а не "теоретичность" сама по себѣ заставляютъ Успенскаго провозглашать негодность и расколотость интеллигентныхъ вершинъ. "Всю ту умственную работу, которую дѣлала, дѣлаетъ и должна дѣлать интеллигенція", Успенскій не противопоставляетъ "живому дѣлу" сельскихъ учительницъ, добропорядочныхъ писарей и другихъ "добрыхъ людей". Онъ противополагаетъ живое мертвому, гармоническое расколотому. Онъ не проповѣдникъ и не защитникъ малыхъ дѣлъ, какъ таковыхъ; но и малое, а тѣмъ паче большое дѣло встрѣчаетъ въ немъ горячее сочувствіе и искреннѣйшую радость, если только оно дѣло живо, т.-е. гармонически слито со всѣмъ человѣческимъ существомъ дѣлающаго его интеллигента, только постольку и большое и малое дѣло настоящее, постольку и самъ интеллигентъ настоящій.

Не проповѣдь малыхъ дѣлъ, а истинный гуманизмъ Успенскаго заставляетъ его призывать людей "теоретическихъ построеній" привести ихъ работу мысли въ живую связь съ "сегодняшней мелочной дѣйствительностью". Только во имя живого человѣка и истинной человѣчности возмущается онъ жестокой терпимостью интеллигентовъ теоретиковъ къ близкому, реальному злу, находящемуся бокъ-о-бокъ подлѣ нихъ. Глазъ чуткаго художника намучился безотраднымъ зрѣлищемъ такой безсознательной жестокости гуманистовъ-теоретиковъ. И дѣйствительно, "иллюстрацій, показывающихъ до какой степени отвыкшая отъ реальнаго дѣла мысль русскаго человѣка привыкла молча и неподвижно присутствовать при созерцаніи того самаго зла, объ уничтоженіи котораго эта мысль смертельно печалится, можно было бы привести несмѣтное количество". И вотъ эти-то иллюстраціи, живьемъ обрѣтаемыя на каждомъ шагу въ жизни, издавна стали мучить чуткую совѣсть чуткихъ русскихъ людей... Та же гуманность, уживающаяся вмѣстѣ съ молчаливымъ допущеніемъ страшной безчеловѣчности повседневныхъ домашнихъ отношеній сегодняшняго дня, возмущала и Герцена, и Толстого, и Достоевскаго, и очень-очень многихъ чуткихъ людей. "Считаютъ, жалуется Герценъ въ "Капризахъ и Раздумьѣ", что все достойное вниманія, замѣчательное, любопытное, гдѣ нибудь вдали, въ Египтѣ или въ Америкѣ; добрые люди не могутъ убѣдиться, что нѣтъ такого далекаго мѣста, которое не было бы близко откуда-нибудь; что вещь, возлѣ нихъ стоящая со дня рожденія, отъ этого не сдѣлалась ни менѣе достойна изученія, ни понятнѣе. Какъ на смѣхъ подобнымъ мнѣніямъ, все самое трудное, за путанное, самое сложное сосредоточилось подъ крышей каждаго дома, и критическій. аналитическій вѣкъ нашъ, критикуя и раздирая важные историческіе и всяческіе вопросы, спокойно, у ногъ своихъ, дозволяетъ расти самой грубой, самой нелѣпой непосредственности, которая мѣшаетъ ходить и предательски прикрываетъ болота и ямы {Курсивъ мой.}; ядра, летящія на разрушеніе падающаго зданія готическихъ предразсудковъ, пролетаютъ надъ головой преготическихъ затѣй оттого, что они подъ самымъ жерломъ".

На то же негодуетъ и Толстой: "Люди никакъ не могутъ заставить себя серьезно подумать о томъ, что они дѣлаютъ дома съ утра до ночи; они тщательно хлопочутъ и думаютъ обо всемъ: о картахъ, о крестахъ, объ абсолютномъ, о вариціонныхъ исчисленіяхъ, о томъ, когда ледъ пойдетъ на Невѣ, но объ ежедневнихъ будничныхъ отношеніяхъ, обо всѣхъ мелочахъ, къ которымъ принадлежатъ семейныя тайны, хозяйственныя дѣла и пр., и пр., объ этихъ вещахъ ни за что на свѣтѣ не заставишь подумать: онѣ готовы, выдуманы" {Курсивъ мой.}. Объ этомъ же скорбитъ Достоевскій въ его сѣтованіяхъ на подмѣнъ любви къ ближнему любовью къ дальнему. Такой же подмѣнъ живого человѣческаго чувства разсудочнымъ принципомъ отвлеченнаго гуманизма возмущалъ многихъ чуткихъ людей. Такіе же мотивы вызвали протестъ Успенскаго противъ "теоретическихъ построеній". Онъ требуетъ искренняго вниманія къ живому, близкому человѣку и къ его реальному, человѣчьему, а не отвлеченному горю.