*) Настоящая статья взятая изъ "Русскаго Богатства" за 1904 г. No 1 и 2, въ нѣкоторой части своей представляетъ болѣе обстоятельную разработку и дальнѣйшее развитіе мыслей, высказанныхъ уже въ моемъ очеркѣ объ Успенскомъ въ книгѣ "Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ" Спб. 1901 г.
I
Полный и цѣльный человѣкъ, выпрямленный во весь свой истинно-человѣческій ростъ, человѣческое существо, какъ самодовлѣющее нравственное начало, исполненное величайшей гармоніи и совершеннѣйшей красоты, -- вотъ тотъ идеалъ, который рисуется изстрадавшейся, намучившейся душѣ Г. И. Успенскаго въ его мечтаніяхъ о томъ, "какъ жить свято", объ иной, лучшей жизни, праведной, справедливой и радостной. Человѣкъ, выпрямленный во всю свою естественную ширь, въ натуральную величину гармоніи, красоты и силы своего человѣческаго совершенства, повсюду грезится Успенскому въ его писаніяхъ и скитаніяхъ, въ его терзаніяхъ и болѣніяхъ; здѣсь лежитъ вдохновляющее Успенскаго идеальное начало его міросозерцанія. Художника вдохновляетъ въ его творчествѣ "огромная красота человѣческаго существа", ощущеніе счастья быть человѣкомъ. Подъ обаяніемъ этихъ вдохновенныхъ мечтаній о выпрямленномъ человѣкѣ, въ виду властно влекущей гармоніи человѣческаго существа "радостно возникаетъ въ душѣ" "желаніе выпрямить, высвободить искалѣченнаго теперешняго человѣка". Гармоническій человѣкъ это -- Богъ Успенскаго. Богъ-человѣкъ всецѣло овладѣваетъ его сознаніемъ, не оставляя ему возможности сотворить себѣ кумира изъ чего-нибудь внѣшняго, посторонняго, чуждаго человѣку. Свободная гармонія человѣческаго существа, то совершенство человѣка, "которое даетъ чуять Венера Милосская", заключаетъ въ себѣ все истинно великое, о чемъ только можетъ мечтать "искалѣченный теперешній человѣкъ", всю истину, все добро, всю красоту человѣческаго существованія, потому что ничего для него не можетъ быть выше, величественнѣе, нравственнѣе и прекраснѣе человѣка. Человѣкъ это -- высшая правда земли. Писанія Успенскаго -- неугомонная забота о человѣкѣ, трепетно страстное, мучительное и неусыпное исканіе гармонической человѣчности, неугасимая мечта о выпрямленномъ человѣкѣ, о всечеловѣкѣ. Поэзія Успенскаго это -- поэзія "красоты живого человѣка", человѣческой гармоніи, поэзія "радости жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка". Она вся проникнута высшей красотой, "красотой, выпрямляющей душу и говорящей измученному человѣку: "не робѣй", той красотой, подъ впечатлѣніемъ которой "начинаешь видѣть солнце, радоваться, что оно свѣтитъ и грѣетъ".
Таковъ въ самыхъ общихъ чертахъ идеалъ Успенскаго, центръ тяжести всѣхъ его волненій и терзаній. Въ другомъ мѣстѣ мы пытались подробнѣе выяснить основы правды Успенскаго, показать идеальныя начала его творчества, вскрыть "художественно психологическое а priori этого творчества" {См. книгу "Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ".}. Здѣсь наша задача, какъ увидитъ далѣе читатель, гораздо уже, ограниченнѣе.
Мечтая о выпрямленномъ во весь свой естественный, истинно-человѣческій ростъ человѣкѣ, объ удивительномъ совершенствѣ и чарующей прелести человѣческаго существа, постигая "радость жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка", Успенскій глубоко проникаетъ также и въ дѣйствительность, комкающую и уродующую прекрасное человѣческое существо; изумительно тонко изображаетъ онъ страшную власть дѣйствительности надъ человѣкомъ. Онъ вскрываетъ силу этой власти, взрѣзаетъ тонкимъ остріемъ своего художественнаго скальпеля глубокіе слои реальныхъ человѣческихъ отношеній, внимательно всматриваясь въ ужасы "омрачительныхъ впечатлѣній", наносимыхъ на русскаго человѣка русской жизнью, бережно ощупывая тѣ глубокія раны, гнойныя язвы и тяжелые вывихи, которые несетъ съ собой эта жизнь "переходнаго времени", ставшаго, по позднѣйшему признанію самого Г. И. Успенскаго, "въ послѣднія тридцать лѣтъ какъ бы обычнымъ образомъ жизни" {Предисловіе къ "Очеркамъ переходнаго времени" III-го тома.}. Въ этомъ водоворотѣ "новыхъ временъ, новыхъ заботъ", въ анализѣ этого хронически-переходнаго времени русской жизни тонко впечатлительный художникъ добываетъ свои соціологическія обобщенія. Будучи идеологомъ человѣка, страстно убѣжденнымъ апологетомъ полноты и цѣльности живой личности, Успенскій, какъ художникъ, является въ то же время и историкомъ переходнаго періода русской жизни, и соціологомъ, изучающимъ дѣйствительность соціальныхъ отношеній {Какъ художественный историкъ переходнаго времени русской общественности, Успенскій имѣетъ достойнаго себѣ соперника только въ лицѣ Салтыкова; какъ художникъ-соціологъ, онъ имѣетъ много точекъ соприкосновенія съ H. K. Михайловскимъ, вліяніе котораго чувствуется во многихъ произведеніяхъ Успенскаго.}. Стремясь понять и объяснить исторически данную наличность общественныхъ отношеній своего времени, Успенскій приходитъ къ значительнымъ выводамъ соціологическаго характера.
Здѣсь на первомъ мѣстѣ слѣдовало бы поставить знаменитую теорію власти земли, но на ней мы въ настоящее время не будемъ останавливаться: и въ видахъ ея особенной извѣстности, и въ видахъ того, что это пришлось уже сдѣлать въ другомъ мѣстѣ {"Два очерка"... V гл.}. Художественныя обобщенія изученія соціальной жизни у Гл. Успенскаго не ограничиваются одной только теоріей власти земли. На ряду съ этой властью, Успенскій отмѣчаетъ и въ укладѣ крестьянской жизни, и въ строѣ общественныхъ отношеній города также и власть денегъ, власть рубля, "купона", невѣдомыхъ темныхъ силъ, воплощающихся то "въ видѣ питательной книжки чековъ", то въ видѣ простого требованія денегъ, "раскладки" во имя какихъ-то таинственныхъ, чуждыхъ и далекихъ требованій. "Вдругъ, невѣдомо откуда и какъ, налетитъ на человѣка полтинникъ, рубль -- и спасетъ его отъ бѣды, или тоже вдругъ налетитъ, завертитъ, исковеркаетъ, изуродуетъ, обезличитъ"... Вообще въ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ изумительно тонкій анализъ власти стихійныхъ началъ соціальной жизни, власти невѣдомыхъ, безсознательно-темныхъ силъ и безличныхъ экономическихъ отношеній. Эта стихійная необходимость, которую вскрываетъ Успенскій, главнымъ образомъ, съ ея психологической стороны, -- неразгаданная и еще непонятая въ своей причинной закономѣрности, пугаетъ какой-то внезапностью, представляясь сплошь нелѣпой и дикой случайностью.
Вѣроятно, эти элементы творчества Успенскаго въ связи съ теоріей власти земли, дали поводъ нѣкоторымъ писателямъ говорить объ экономическомъ матеріализмѣ Успенскаго. Авторъ небольшой замѣтки объ Успенскомъ въ "Галлереѣ писателей", изданной г. Скирмунтомъ, между прочимъ, пишетъ: "объясняя весь строй деревни и все міросозерцаніе крестьянина съ экономической точки зрѣнія и вообще придавая экономическому фактору громадное значеніе въ судьбѣ человѣчества, Успенскій является до извѣстной степени предтечей теоретиковъ экономическаго пониманія исторіи" {Галлерея русскихъ писателей, стр. 358.}. О томъ же еще раньше въ журналѣ "Начало" по поводу очерка Успенскаго "Не суйся" писалъ г. Богучарскій. "Въ этомъ очеркѣ Успенскій, -- читаемъ мы здѣсь, -- съ удивительнымъ проникновеніемъ въ самые глубокіе тайники души земледѣльца понялъ своимъ художественнымъ чутьемь коренную зависимость соціальной психики отъ экономическихъ условій, на которыхъ она выростаетъ, и съ необыкновенной ясностью прослѣдилъ ее на всѣхъ большихъ и малыхъ явленіяхъ, изъ которыхъ складывается повседневная жизнь "пахаря"" {Курсивъ г. Богучарскаго. "Начало". 1869 г., No 3, стр. 89--90}.
Надо слишкомъ упростить и даже прямо исказить своеобразныя мысли Успенскаго, чтобы подогнать ихъ подъ формулы экономическаго матеріализма, исчерпать ихъ указаніемъ "зависимости соціальной психики отъ экономическихъ условій". "Самъ Успенскій, -- замѣчаетъ по этому поводу Н. К. Михайловскій, -- объяснялъ мужицкую психику не экономическими условіями, -- по крайней мѣрѣ, не ими на первомъ мѣстѣ. Онъ говоритъ въ томъ же очеркѣ "Не суйся": "При этомъ, во-первыхъ, я долженъ былъ корнемъ этихъ вліяній признать природу. Съ ней человѣкъ дѣлаетъ дѣло, непосредственно отъ нея зависитъ". И, напримѣръ, дождь и бездождіе, на которые указываетъ далѣе Успенскій, имѣютъ, конечно, очень важныя экономическія послѣдствія, но сами-то по себѣ не суть экономическія явленія". Правда, сторонники экономическаго матеріализма, пожалуй, могли бы въ богатомъ арсеналѣ основныхъ формулировокъ, различно трактующихъ значеніе экономическаго фактора, найти такія, которыя также ставятъ соціальную психику въ большую или меньшую зависимость отъ природы: т. е. и у нихъ, какъ и у Гл. Успенскаго, экономическія условія, пожалуй, окажутся не на первомъ мѣстѣ. Не говоря уже о позднѣйшихъ сторонникахъ экономическаго матеріализма, -- о русскихъ и говорить нечего, -- они въ сферѣ теоріи матеріалистическаго пониманія исторіи едва ли что прибавили своего, въ трудахъ самихъ творцовъ теоріи замѣчается нѣкоторый уклонъ въ сторону расширенія основныхъ опредѣленій. Постепенно видоизмѣняя свои формулировки, Марксъ и особенно Энгельсъ вводили въ нихъ все новое и новое содержаніе. Уже въ Ш-мъ томѣ Капитала Марксъ говоритъ, что "экономическая основа -- основа по главнымъ условіямъ -- вслѣдствіе безчисленныхъ эмпирическихъ обстоятельствъ, естественныхъ условій, отношенія расъ, историческихъ вліяній, дѣйствующихъ извнѣ и т. д., можетъ проявлять безконечныя варіаціи и степени, понять которыя можно только при анализѣ этихъ эмпирическихъ условій". Еще болѣе дополненій, осложняющихъ прежнюю опредѣленность теоріи, вводитъ Энгельсъ, главнымъ образомъ, въ письмахъ къ Конраду Шмиту и Мерингу, гдѣ къ экономическимъ отношеніямъ причисляются также и географическія условія, и даже вообще "окружающая извнѣ общественную форму среда". Такимъ образомъ, при желаніи раздвинуть рамки экономическаго матеріализма, довольно легко открыть дверь въ сторону хотя бы только непосредственнаго вліянія естественныхъ условій природы на психику соціальныхъ отношеній. Но, въ концѣ концовъ, такая тенденція въ опредѣленіи экономическаго матеріализма, съ одной стороны, совершенно обезцвѣчиваетъ самую теорію, дѣлая ее мало содержательной и водянистой, съ другой -- лишаетъ сколько-нибудь значительнаго смысла и сопоставленія соціологическихъ обобщеній художественнаго творчества Успенскаго съ конечными выводами этой теоріи. Конечно, при нѣкоторыхъ усиліяхъ, съ помощью обезцвѣчивающаго абстрагированія, урѣзыванія и разжиженія, творческую работу художественной мысли Успенскаго можетъ быть и удастся вогнать въ тѣ или другія формулы экономическаго матеріализма, но тогда изъ нея выпадетъ какъ разъ то, что дѣлаетъ его творчество индивидуальнымъ и оригинальнымъ, выпадетъ все своеобразіе его соціальной мысли и останется только блѣдный и безкровный остовъ односторонняго и насильственно сдѣланнаго отвлеченія, одинаково чуждый какъ яркой и самобытной личности творцовъ экономическаго матеріализма, такъ и художественному генію Успенскаго. Живая, трепетно-бьющаяся мысль художника утратитъ всю свою непосредственность, сочность и утонченность. истолковать такимъ образомъ соціологическіе элементы художественнаго творчества Успенскаго значитъ почти совершенно просмотрѣть ихъ.
Уродующая прекрасное и чистое естество человѣка дѣйствительность русской жизни поражаетъ Успенскаго прежде всего своей неожиданностью, нелѣпой безтолковщиной и вздорной сумятицей невѣдомо откуда народившихся, вдругъ нахлынувшихъ явленій. Всевластный, "всесокрушающій русскій случай" -- вотъ главный дѣйствующій здѣсь факторъ. Человѣка въ его общественныхъ и частныхъ отношеніяхъ со всѣхъ сторонъ омываетъ "рѣка случайностей жизни". "Комедія случайностей, съ той минуты, какъ неразборчивая, грубая рука ея начинаетъ рвать живое тѣло (тоже по недоразумѣнію), съ этой минуты шутовская комедія превращается въ глубокую драму. Сила случая, дающая себя знать такъ больно, ясно доказываетъ свои громадные размѣры, заставляя жаться отъ нея подальше, беречься, чтобы сильная и безтолково дѣйствующая рука ея не достала, не дохватила. И вотъ человѣкъ сьеживается, забивается въ уголъ" {1 т., 514--515.}. Эта страшная по своей огромной, угрожающей силѣ случайность въ человѣческой жизни дѣлаетъ нашу повседневную, будничную жизнь ужасной; изъ-подъ надоѣвшаго всѣмъ и всѣмъ примелькавшагося невзрачнаго сѣренькаго облика ежедневныхъ людскихъ отношеній зловѣще выглядываетъ мертвящая, гнетущая тоска. "Оскудѣніе духовной жизни до такой степени велико вообще, что иногда не только отказываешься дать объясненіе существованію всевозможныхъ лицъ, прикосновенныхъ ко всевозможнымъ учрежденіямъ, но не можешь объяснить и резона для собственнаго существованія. Живешь, глядишь, и не знаешь -- зачѣмъ все это, надобно ли это, изъ-за чего, наконецъ, на человѣчество навалилась такая масса необузданной скуки и почему такое мертвое молчаніе" {II т., 436--437.}. При чтеніи такихъ типическихъ, въ этомъ смыслѣ, разсказовъ Успенскаго, какъ "Съ человѣкомъ тихо!" и очень многихъ другихъ подобныхъ же произведеній ("Не случись", "Мишаньки", "Изъ деревенскаго дневника", "Новыя времена, новыя заботы"; также и въ "Нравахъ Растеряевой улицы", и въ "Разореніи", и въ "Очеркахъ переходнаго времени" и многихъ другихъ) читателя временами охватываетъ ужасъ обыденной жизни, испугъ предъ жизнью; въ этихъ повседневныхъ житейскихъ отношеніяхъ чувствуется что-то грозное, зловѣщее. Временами этотъ испугъ передъ дикостью жизни человѣка смягчается и осложняется у художника его свѣжимъ, веселымъ юморомъ, изрѣдка перемежается просвѣтленной и радостной улыбкой отъ счастливаго, выпрямляющаго душу сознанія всеразрѣшающей красоты гармоническаго человѣческаго существа, "радости жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка". А затѣмъ снова выпрямленная душа сгибается подъ страшной тяжестью ужасныхъ впечатлѣній, наносимыхъ на нее русской жизнью сознаніе омрачается изнуряющими видѣніями, улыбка становится горькой, нерадостной, юморъ слышится рѣже, фонъ разсказа темнѣетъ, все чаще и выразительнѣе сказывается испугъ передъ жизнью. Типично въ этомъ отношеніи оканчивается одинъ разсказъ изъ серіи "Богъ грѣхамъ терпитъ": "Съ человѣкомъ -- тихо!" "И стоитъ дьявольская тоска.-- Солонина "достигла" 20 к.-- неизвѣстно отчего. Батюшка сидитъ дома и думаетъ объ улучшеніи быта -- неизвѣстно съ чего. Въ волости "наказываютъ" Ивана Родіонова -- неизвѣстно за что. Урядникъ ѣдетъ рысью-- "неизвѣстно куда и зачѣмъ"... Неизвѣстно зачѣмъ прилетѣла птица подъ окно... Солнце свѣтитъ... Солонина "достигаетъ"... И становится, "неизвѣстно отчего", "страшно""... Эта пугающая безсмыслица обыденной жизни, грозная власть случая въ строѣ людскихъ отношеній, стихійность, растительность, зоологичность прекрасно вскрыты въ произведеніяхъ Успенскаго; въ этомъ отношеніи многіе изъ современныхъ художниковъ безсмыслицы и скуки жизни являются только его продолжателями. Въ особенномъ родствѣ съ Успенскимъ здѣсь находится Чеховъ, съ геніальной мощью художественности вскрывшій въ своихъ произведеніяхъ "власть обыденщины", власть случая {См. мою книгу "Очерки о Чеховѣ", а также статью о "Вишневомъ садѣ" въ настоящемъ сборникѣ.}.
Все дѣлается вдругъ, неизвѣстно съ чего, невѣдомо для чего и зачѣмъ, все неожиданно, безсвязно и непонятно, вся эта неурядица жизни гнететъ и давитъ своей безпросвѣтной безсмыслицей. Успенскій раскрываетъ смыслъ этихъ давленій съ своей центральной точки зрѣнія, съ точки зрѣнія личнаго начала. Случайность, стихійность и безсознательность въ общественномъ процессѣ освѣщается въ общей картинѣ жизни, рисуемой Успенскимъ въ его произведеніяхъ, какъ элементы, отрицающіе сознательное проявленіе личнаго начала, враждебные личности, давящіе на нее всею тяжестью своей принудительной и чуждой личности необходимости, своей безличностью.