Но въ общемъ у Успенскаго замѣчаются нѣкоторыя колебанія въ расцѣнкѣ интеллигентскаго вывиха. На основаніи только что изложенныхъ здѣсь соображеній, Успенскій видитъ въ немъ средство, порою ("для извѣстнаго поколѣнія") необходимое средство, которымъ, такъ сказать, покупается будущая гармонія; но мѣстами онъ склоненъ совершенно обезцѣнивать его, отказывая ему и въ этомъ условно положительномъ значеніи. Душевная дисгармонія отталкиваетъ его непримиримо, онъ говоритъ о ней съ безусловнымъ осужденіемъ {Оговариваюсь, что здѣсь рѣчь идетъ все время исключительно о внутреннемъ вывихѣ (и при томъ о такомъ, который ничѣмъ не сказывается въ образѣ жизни и поведеніи, -- часто безупречно нравственномъ и высокомъ, -- о расколотости между мыслью и волей только, а не между мыслью и дѣломъ); внѣшніе же вывихи, внѣшняя расколотость (которыхъ такъ много въ очеркѣ "Больная совѣсть") ничего, кромѣ брезгливости и отвращенія у Успенскаго, по справедливости, не заслуживаютъ.}. Это именно въ тѣхъ случаяхъ, часто возбуждавшихъ недоумѣніе критики и невѣрное, вслѣдствіе этого, пониманіе ею сущности идеаловъ Успенскаго (рѣзкій примѣръ г. Богучарскій), когда Глѣбъ Ивановичъ, наскучивъ видомъ всеобщей дисгармоніи, уставъ интеллигентской усталостью и раздражаясь на нее, съ огорченнымъ сердцемъ желалъ посмотрѣть хотя бы на "подлинное шарлатанство", "подлинное невѣжество", лишь бы увидѣть "что-нибудь настоящее, безъ прикрасъ и фиглярства; какого-нибудь стариннаго станового, вѣрнаго призванію бросаться и обирать"... и т. п. Въ такія-то именно минуты Успенскій съ завистью говоритъ о "заправскомъ" укладѣ европейской жизни, колеблется, кому отдать предпочтеніе: звѣрушечьей ли, узко-личной правдѣ серба, или до безличности широкому стремленію къ самопожертвованію русскаго добровольца; въ такія минуты и съ такимъ настроеніемъ безнадежной усталости онъ съ чувствомъ отрады и облегченія можетъ, пожалуй, говорить о "версальскихъ судахъ" и "берлинскомъ звѣрѣ"; именно тогда-то онъ съ тоскливымъ чувствомъ отчаянія поетъ гимны звѣриной, лѣсной правдѣ и примитивной зоологической гармоніи, гармонія животнаго состоянія. Все это, между прочимъ, и побудило критику заговорить объ отрицательномъ отношеніи Успенскаго къ интеллигенціи.
Мы уже приводили въ 3-й главѣ остроумное замѣчаніе Успенскаго о томъ, какъ "добровольцы были сконфужены прочностью заграничнаго человѣка", сконфужены, какъ "ребенокъ, которому не подарили такихъ же фольговыхъ часовъ, какіе подарили его пріятелю-ребенку". Эта сконфуженность передъ "прочностью" "заправской" заграничной жизни ощущается и Тяпушкинымъ, человѣкомъ болѣе тонкой душевной организаціи; ея не былъ чуждъ, въ минуты особенной душевной усталости и раздерганности отъ созерцанія всяческой дисгармоніи, -- и самъ Успенскій. Но узоры его душевныхъ противорѣчій отличаются еще большей, едва уловимой тонкостью; вотъ почему, между прочимъ, изъ количественно очень обширнаго біографическаго матеріала, появившагося въ литературѣ тотчасъ послѣ Успенскаго, въ самомъ дѣлѣ близко подходятъ къ своей цѣли, -- уловить сущность индивидуальности Глѣба Ивановича, -- быть можетъ, только художественные наброски Короленко и Елпатьевскаго. Успенскій, вѣроятно, самъ носилъ во многострадавшей душѣ своей своеобразный болѣзненный вывихъ {Я не о болѣзни въ узкомъ смыслѣ говорю, -- здѣсь считаю себя совсѣмъ уже не компетентнымъ. О вывихѣ же въ болѣе широкомъ смыслѣ, мнѣ кажется, даютъ право говорить, какъ непосредственныя свидѣтельства все еще очень скудныхъ біографическихъ матеріаловъ, такъ и болѣе отдаленные намеки, при посредствѣ которыхъ можно до нѣкоторой степени проектировать личныя свойства Успенскаго на основаніи самыхъ его сочиненій. Въ нихъ, по собственнымъ словамъ Успенскаго, "пересказана почти изо дня въ день" вся его "новая біографія, послѣ забвенія старой" (до двадцати лѣтъ). О душевной неуравновѣшенности Успенскаго говоритъ H. K. Михайловскій уже въ той статьѣ, которая была приложена къ Павленковскому изданію сочиненій Успенскаго. Здѣсь принципъ гармоніи, какъ конечный идеалъ Успенскаго, выводится изъ дисгармоніи душевнаго склада самого писателя. Въ "Матеріалахъ для біографіи Г. И. Успенскаго" ("Русск. Бог." 1902 г. No 4) Н. К. Михайловскій говоритъ о внутреннемъ разладѣ Глѣба Ивановича еще опредѣленнѣе, прослѣживая его въ томъ пунктѣ, гдѣ онъ переходитъ въ состояніе явно болѣзненное, сказываясь въ бредовыхъ символахъ раздвоенности между Глѣбомъ, началомъ совѣсти, и "Ивановичемъ", олицетворяющимъ вліяніе наслѣдственности. "Памятуя освѣщеніе, данное самимъ Успенскимъ своей "генеалогіи", надо признать, что по наслѣдству онъ получилъ, вмѣстѣ съ художественнымъ талантомъ, зачатки психической неуравновѣшенности и "свиного элемента", выражается діаконъ въ разсказѣ "Неизлѣчимый"; лично же ему, Глѣбу, принадлежитъ борьба съ этимъ свинымъ элементомъ и страшная жажда душевнаго равновѣсія, гармоніи, какъ въ себѣ самомъ, такъ и въ окружающей жизни... Въ этихъ страстныхъ поискахъ равновѣсія и въ этой борьбѣ -- будемъ говорить: съ "Ивановичемъ" заключается вся біографія Успенскаго, начиная съ дѣтскаго и ранняго юношескаго возраста, когда онъ "безпрестанно плакалъ, не зная, отчего это происходитъ, продолжая всею его литературной дѣятельностью и кончая тяжелымъ бременемъ помраченія сознанія". То, что мы называемъ "вывихомъ" Успенскаго, есть одно изъ выраженій этой сложной внутренней борьбы, о которой почти ничего не говоритъ несложная внѣшняя фабула его біографіи. Тонкіе, какъ паутина, узоры противорѣчій, между непосредственнымъ влеченіемъ и нравственнымъ велѣніемъ, глубокія мученія отъ того, что эти велѣнія далеко не всегда являются въ то же время и влечечіями самой природы, болѣзненная неуравновешенность, внутренняя дисгармонія, вѣчное недовольство собой, -- все это дѣлало Успенскаго самомучителемъ, "мученикомъ больной совѣсти". Отсюда самоистязанія, распинанія себя за только мелькнувшую тѣнь нехорошей мысли (отразилось въ Тяпушкинѣ). Въ бредовомъ состояніи это привело къ измышленію небывалыхъ своихъ преступленій и ужасовъ, "избіенія всей семьи и всѣхъ друзей, или собственнаго превращенія въ свинью". Эти призраки самомучительства начинаются въ болѣе тонкихъ и малоуловимыхъ формахъ еще ранѣе дѣйствительнаго заболѣванія, незамѣтно переходя въ него.}, и этотъ-то дорогой намъ вывихъ его душевной неуравновѣшенности съ любовной заботливостью и понятнымъ почтеніемъ разсматриваютъ и расправляютъ теперь близко знавшіе Успенскаго люди. И вотъ, этотъ "большой художникъ, съ большимъ сердцемъ", этотъ великій русскій интеллигентъ, вдругъ конфузится за самого себя, съ почтеніемъ останавливаясь передъ примитивными формами гармоніи. Какъ тутъ не растеряться критикѣ! При такомъ богатствѣ души, при такой рѣдкой, исключительной, быть можетъ, даже единственной въ русской литературѣ глубинѣ, искренности и трепетной отзывчивости, странно видѣть эту постоянно оглядывающуюся на себя, на свою интеллигентскую природу, конфузливость передъ какой-нибудь звѣрушечьей гармоніей или "прочностью заграничнаго человѣка". За то для насъ, русскихъ интеллигентовъ, скорбный ликъ великаго русскаго интеллигента-всечеловѣка долженъ служить живымъ оправданіемъ жизни и дѣла интеллигенціи и могущественнѣйшимъ нравстѣннымъ стимуломъ.
И русской интеллигенціи не слѣдуетъ убѣгать отъ себя, отъ вывиха своей душевной скорби, а принять его, признать его цѣнность, -- только признать условно: не какъ конечный идеалъ, а какъ средство, которымъ "извѣстному поколѣнію русскаго общества" приходится волей-неволей достигать идеала. Признать въ томъ смыслѣ, въ какомъ Успенскій привѣтствовалъ Пушкинскую рѣчь Достоевскаго, увидавъ въ ней наконецъ-то произносимое слово оправданія страданій русскаго интеллигента-скитальца: нужно же когда-нибудь высказать этому изстрадавшемуся человѣку слово одобренія въ его вѣчной борьбѣ съ самимъ собой, признать, что не лишній же онъ, въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ.
И, если ужъ некуда бѣжать отъ своей душевной неуравновѣшенности, иначе какъ въ дремучіе лѣса различныхъ примитивныхъ формъ гармоніи, гармоніи для интеллигенціи уже утраченной безвозвратно, -- то какой смыслъ можетъ имѣть въ такомъ случаѣ отказъ отъ своего интеллигентскаго первородства ради чечевичной похлебки всевозможныхъ формъ примитивной, не божественной, а животной гармоніи? Это не только недостойно интеллигенціи, но и совершенно безполезное для нея, безнадежное дѣло.
Пусть вывихъ интеллигенціи, обязательность "пропасть" во имя чужого дѣла -- тяжелый крестъ для нея, но нужно не уважать себя, чтобы безпомощно метаться, проклиная свою правду и свое дѣло, предавая поруганію свою интеллигентскую природу. Если некуда уйти отъ этого креста, если нельзя освободиться отъ него иначе, какъ цѣною отказа отъ цѣли своихъ стремленій, отъ своего идеала, сдавшись "самой ужасающей, безплоднѣйшей и адски-мучительной глупости", то лучше уже принять крестъ, съ достоинствомъ и, не смущаясь, нести его на своей груди. Трудно представить себѣ, какое ужасное, оскорбляющее святыню впечатлѣніе получилось бы, если бы Христосъ, распятый на крестѣ Христосъ, вдругъ бы не захотѣлъ, расхотѣлъ принять крестъ, застыдился бы своего вида, сталъ бы тяготиться распятіемъ, завидуя гармоничности стоящихъ у креста римскихъ стражниковъ, конфузясь прочной самоувѣренности распявшаго его стараго человѣка. Христосъ былъ распятъ на крестѣ людьми и страдалъ онъ за свое дѣло не какъ Богъ, а какъ человѣкъ. И это имѣетъ огромный смыслъ: это говоритъ, что муки креста не были гармоническими, Христосъ не отдавался крестнымъ мукамъ, какъ своей родной стихіи, въ полной гармоніи съ самимъ собой: онъ шелъ на крестъ не по вольной волѣ, а по долгу. Онъ мучился не образно только, а на самомъ дѣлѣ, и видъ его былъ болѣзненно искаженъ отъ мучительныхъ содроганій, и тѣло его, снятое съ креста, было обезображено слѣдами пережитыхъ мученій. Новый человѣкъ родится изъ ветхаго въ крестныхъ мукахъ, гармоническій человѣкъ будущаго выростаетъ изъ теперешняго, вывихнутаго, "самоотвержденнаго человѣка", русскаго интеллигента Тяпушкина. И не надо унизительно кричать отъ этой боли, не надо пытаться вырвать ея тѣмъ, чье сердце уже поражено; не надо безпомощно оглядываться назадъ, стыдясь своего искаженнаго мученіями лица. Высшая задача окончательной побѣды надъ собой для безнадежно-вывихнутой интеллигенціи состоитъ въ томъ, чтобы, преодолѣвъ внутренній разладъ, найти въ дисгармоніи своего внутренняго міра особую гармонію. Но сто кратъ болѣе блаженны тѣ, "настоящіе", нерасколотые интеллигенты {Въ моемъ очеркѣ объ Успенскомъ II гл.}, которымъ гармонія досталась сама собой, "безъ борьбы, безъ думы роковой". Этихъ неискушенныхъ праведниковъ совсѣмъ миновала чаша сія. И Успенскій отъ всей души радуется, что это такъ вышло (здѣсь какъ и во многихъ существенныхъ пунктахъ этихъ, въ исходныхъ основаніяхъ, діаметрально противоположныхъ міросозерцаній, Успенскій расходится съ философіей креста Достоевскаго). У Успенскаго не создается культа креста, самый крестъ не возводится въ идеалъ, не обоготворяется.
Интеллигентскій вывихъ, этотъ крестъ интеллигенціи, Успенскимъ не возводится въ идеалъ, Идеалъ его ясно и опредѣленно сознанъ, и идеаломъ этимъ является естественная прелесть расправленнаго во всю ширь, красоту и гармонію своего существа, человѣка, т. е. такого свѣтлаго, радостнаго, безболѣзненнаго состоянія человѣческой жизнй, при которомъ навсегда и безслѣдно исчезаетъ всякое помышленіе о крестѣ, долгѣ, страданіи, дисгармоніи, исчезаетъ всякая тяжесть и остается только сознаніе вольной воли, сознаніе "радости жить на бѣломъ свѣтѣ" и "чувствовать себя человѣкомъ". Конечный идеалъ Успенскаго -- страстная мечта теперешняго скомканнаго человѣка по выпрямленному человѣку грядущей, сознательной и свободной гармоніи, мучительная тоска о человѣкѣ, живущемъ на вольной волѣ своего роскошнаго естества, въ полной гармоніи съ самимъ собой, безъ насилій и принужденій, безъ долга и обязанностей, глубоко моральномъ по самой своей природѣ.
Идеалъ Успенскаго, его культъ естественной прелести и естественной моральности человѣческаго существа можно было бы назвать въ извѣстномъ смыслѣ -- религіей всечеловѣка, всечеловѣчествомъ. Въ этомъ мѣстѣ мысль Успенскаго очень близко подходитъ къ нѣкоторымъ элементамъ ученія Ницше, давшаго въ своемъ идеалѣ Uebermensch'а своеобразную религ ію человѣкобога. Всечеловѣкъ Успенскаго и человѣко-богъ Ничше имѣютъ нѣкоторыя несомнѣнныя точки соприкосновенія, хотя, въ конечномъ счетѣ, существенно расходятся. Въ основѣ идеала Ницше, гармоніи красивой и сильной индивидуальности, такъ же, какъ и въ основѣ идеала Успенскаго, лежитъ мысль полнаго раскрѣпощенія, полнаго освобожденія человѣка, оставляющаго его только во власти самого себя, на вольной волѣ своей собственной природы, которая въ своемъ могучемъ творчествѣ настолько сильна и прекрасна (у Успенскаго также и моральна, и человѣчна, у Ницше -- только сильна и красива), что не нуждается ни въ какихъ внѣшнихъ подпоркахъ, ни въ какихъ еще другихъ моральныхъ, метафизическихъ и религіозныхъ крѣпяхъ. Но здѣсь и важное различіе, разъединяющее ихъ, дѣлающее изъ Ницше -- возмущеннаго обличителя христіанства, обожествляющаго Uebermensch'а, изъ Успенскаго -- апостола всечеловѣчества. Для Ницше все равно: будетъ ли гармонія могучаго творчества жизни -- моральной, человѣчной; онъ жаждетъ ея во что бы то ни стало, ради нея онъ готовъ на какія угодно человѣческія жертвы; ему все равно: будетъ ли она всечеловѣческой или безчеловѣческой, онъ и отъ безчеловѣчности не отказывается, даже подчеркиваетъ ее, какъ условіе своего идеала, переоцѣнивающаго цѣнности. Успенскій можетъ согласиться только на гармонію человѣчности. Ницше если прямо не отрицаетъ гармоніи самопожертвованія, то не предпочитаетъ ее всякой другой. Успенскій именно ее-то и оттѣняетъ. Въ образахъ настоящей, гармонической интеллигенціи, о которыхъ, согласно задачѣ нашей статьи, говорить здѣсь не пришлось, Успенскаго увлекаетъ больше всего именно гармонія самопожертвованія. Здѣсь онъ находитъ, какъ отдохновеніе отъ мучительныхъ, раздирающихъ душу и бередящихъ "обнаженные нервы" впечатлѣній дисгармоніи, такъ и "исцѣленіе" собственной душевной неуравновѣшенности. Созерцаніе гармоническаго самоотверженія радостно выпрямляло собственную, изболѣвшую, изстрадавшуюся душу Успенскаго. Съ этой точки зрѣнія привлекали къ себѣ его вниманіе такія образы изъ интеллигентскаго движенія, какъ ставшая знаменитой "дѣвушка строгаго, почти монашескаго типа" и "удалой добрый молодецъ", о которомъ Успенскій задумывалъ повѣсть {"Повѣсть, которую пишу, -- писалъ онъ H. K. Михайловскому, -- автобіографія, не моя личная, а нѣчто вродѣ Л. Чего только онъ не видалъ на своемъ вѣку. Его метало изъ губернаторскихъ чиновниковъ въ острогъ на Кавказъ, съ Кавказа въ Италію, прямо къ битвѣ подъ Ментаной, къ Герцену, потомъ въ Сибирь на три года, потомъ на Ангару, по которой онъ плылъ тысячу верстъ, потомъ въ Шенкурскъ, въ Лондонъ, Цюрихъ, въ Парижъ. Онъ видѣлъ все и вся. Это -- цѣлая поэма. Онъ знаетъ въ совершенствѣ три языка, умѣетъ говорить съ членомъ парламента, съ частнымъ приставомъ, съ мужикомъ, умѣетъ самъ притвориться и частнымъ приставомъ, и мужикомъ, и неучемъ, и въ тоже время можетъ взойти сейчасъ на кафедру и начать о чемъ угодно вполнѣ интересную лекцію. Это -- изумительная натура. Я и думать не могу охватить все это, но уголокъ я постараюсь взять въ свою власть"... И взялъ бы въ совершенствѣ, потому что тема эта какъ нельзя больше шла къ его кисти.}. Здѣсь Успенскій находитъ ту же отраду душѣ, ту же разгадку смысла жизни, которую "сулила ему каменная загадка въ Луврѣ" и на которую намекали гармонія, красота и правда земледѣльческихъ идеаловъ. Ницше, прославляя творческую мощь стихійнаго процесса жизни, вырабатывающаго высшій типъ, создающаго человѣкобога, довѣряется природѣ безъ всякихъ ограниченій, безусловно принимая все, что бы она ни дала и даже въ "вѣчныхъ возвращеніяхъ" (amor fati); Успенскій довѣряется творчеству природы, естественной гармоніи, только въ убѣжденіи, что эта гармонія будетъ непремѣнно, по самой природѣ своей -- гармоніей моральной и человѣчной; онъ вѣритъ въ стихійность человѣчности, въ естественное совершенство человѣческой природы. Выпрямленный, гармоническій человѣкъ Успенскаго не давитъ собой своего ближняго, это не Uebermensch, не человѣкобогъ, требующій человѣческихъ жертвъ, ради взрощенія своихъ индивидуальныхъ особенностей, а всечеловѣкъ, умѣщающій въ своей гармоніи свободный ростъ всякаго человѣка.
У Успенскаго нѣтъ той раздвоенности морали, которую проповѣдуетъ въ своемъ безсознательно морализирующемъ ученіи Ницше и которую обличаетъ въ своей проповѣди ("Преступленіе и наказаніе") Достоевскій. Успенскій не поклоняется одновременно двумъ идеаламъ -- гармоніи выпрямленнаго человѣка и дисгармоніи скомканнаго, не проповѣдуетъ, подобно Ницше двухъ моралей, одну для героевъ, другую для ихъ подножія -- толпы. Его идеалъ ясный и опредѣленный -- всечеловѣческая гармон і я. Дисгармонія допускается имъ, какъ одно изъ условій ея достиженія; гармонія полагается какъ принципъ, цѣль и идеалъ въ собственномъ смыслѣ; дисгармонія же волей-неволей выдвигается, какъ средство. Поэтому интеллигентская расколотость не получаетъ у Успенскаго, въ конечномъ счетѣ, безусловно положительной или безусловно отрицательной расцѣнки. Болѣзнь интеллигентской души, какими бы истинно хорошими чувствами она ни зарастала, все-таки болѣзнь; хотя интелигентскій вывихъ есть, по терминологіи Успенскаго. "заболѣваніе сердца сущею правдою", но все-таки это заболѣваніе. Успенскій не обманывался въ постановкѣ діагноза, проявляя свое обычное безстрашно-смѣлое отношеніе къ дѣйствительности. Отсюда нѣкоторая суровость его анализа и приговора.
Мысль Успенскаго и Ницше сближается еще и въ томъ пунктѣ, гдѣ оба эти писателя мечтаютъ о гармоніи только въ эмпирическомъ мірѣ земного бытія, полагая осуществленіе своего идеала въ посюсторонней, реальной жизни. Имманентный характеръ ихъ идеаловъ допускаетъ возможность для человѣчества устроиться собственными своими силами, разрѣшить противорѣчія жизни эмпирическимъ путемъ, безъ помощи трансцедентныхъ началъ. Здѣсь центральный пунктъ коренной противоположности этихъ обоихъ міросозерцаній -- религіозно-нравственной концепціи ученія Достоевскаго, который въ глубинахъ своего религіозно-философскаго проникновенія въ жизнь уже не вѣритъ въ возможность, -- какъ онъ любилъ говорить, -- "устроиться внѣ Бога и внѣ Христа". Съ этимъ пунктомъ связано много другихъ разногласій. Всечеловѣчество Успенскаго и челов ѣ кобожество Ницше противостоятъ Богочеловѣчеству Достоевскаго. Въ этомъ узлѣ въ нашей художественной литературѣ, столь богатой широкимъ размахомъ философской мысли {Достоевскій давно уже выдвинутъ, какъ художникъ философъ. Но для читателя, глубоко продумавшаго Успенскаго и вчитавшагося въ него, будетъ понятно, что можно съ равнымъ правомъ говорить и о художественной философіи Успенскаго.}, нѣтъ большей противоположности въ исходныхъ идеальныхъ основаніяхъ міросозерцаній, чѣмъ Достоевскій и Успенскій; противоположность здѣсь, можетъ быть, еще большая, чѣмъ у Достоевскаго и Толстого. Эти два различныхъ полюса русской философской мысли, два полюса исканія русской литературой своихъ идеаловъ. Тема эта слишкомъ большая, а статья наша и безъ того разрослась уже чрезмѣрно.