Здѣсь антиномія свободы и необходимости налицо.
Достоевскій вышелъ изъ нея совершенно въ Кантовскомъ духѣ. Рядомъ съ міромъ необходимости, какъ онъ существуетъ по эквилидовскому уму Ивана, рядомъ съ міромъ опыта, эмпирическимъ характеромъ Канта, Достоевскій допускаетъ міръ свободы, иначе не на кого было бы взвалить міровую вину, нельзя было бы всякаго, кто пріобщился міру сему, міру грѣха и страданій, предать покаянному самораспятію, какъ разрѣшенію мучительнаго вопроса: "кто виноватъ?"
Признать свободу Достоевскаго вынудила жажда возмездія; моральное сознаніе, совершенно какъ Канта, убѣждаетъ Достоевскаго, что если свободы нѣтъ въ сферѣ явленій, въ сферѣ эмпирическаго характера (эквилидовскаго ума), то она должна принадлежать умопостигаемому міру нуменовъ, міру вешей въ себѣ. Разумъ и художественно-психологическое проникновеніе убѣждаетъ въ существованіи непрерывной причинно-скованной цѣпи психологическихъ звеньевъ, изъ-за которой немыслимо усмотрѣть свободу; здѣсь онъ послѣдовательный детерминистъ и volens-nolens долженъ оправдать всѣхъ: какъ мучениковъ, такъ и мучителей, какъ униженныхъ и оскорбленныхъ, такъ унижающихъ и оскорбляющихъ. Но съ точки зрѣнія нравственнаго сознанія несомнѣнно существуетъ возможность принять или не принять міръ, существуетъ свобода. Гигантскіе размѣры отвѣтственности отвѣчаютъ у Достоевскаго гигантской широтѣ свободы. Вступая въ міръ, человѣкъ всему міровому грѣху пріобщается, беретъ на себя всю огромность отвѣтственности за зло, царящее на землѣ, но за то онъ воленъ принять или не принять міръ, можетъ "почтительнѣйше возвратить билетъ". Пусть это по Достоевскому будетъ бунтъ, но принять міръ и съ его точки зрѣнія только нравственная обязанность, а не естественная необходимость, т.-е. міръ принимается, въ сущности, свободно.
Міръ, психологически объясняемый и нравственно оправдываемый, -- міръ, какъ онъ открывается Алешѣ Карамазову и князю Мышкину, этотъ міръ опыта, какъ онъ представляется эквилидовскому уму Ивана, проникающему въ бездонную глубь міровой причинности, -- сплошная необходимость; здѣсь нѣтъ свободы, нѣтъ вины, нѣтъ, слѣдовательно, мѣста для возмездія или кары. Міровой разумъ въ духѣ пантеизма или христіанскаго всепрощенія можетъ и долженъ "все понять -- все простить".
Не то живое и полное человѣческое сознаніе. Здѣсь, рядомъ съ познающимъ разумомъ, страстно работаетъ и воля; она, какъ Иванъ Карамазовъ, властно требуетъ нравственной отвѣтственности, возмездія и кары. Алеша, кажется, безконечно приблизился къ всепрощающему апостольскому настроенію истиннаго христіанства, но онъ все-таки остался челов ѣ комъ, отъ христіанскаго всепрощенія и пантеистическаго всеоправданія его отдѣляетъ хотя бы безконечно малая, которая въ математикѣ отдѣляетъ безпредѣльно увеличивающуюся или безпредѣльно уменьшающуюся величину отъ ея предѣла. Какъ мы видѣли, въ разговорѣ съ братомъ Иваномъ Алеша пожелалъ-таки разстрѣлять изверга-генерала. Правда, онъ тотчасъ же обзываетъ это проявленіе воли нелѣпостью: "Я сказалъ нелѣпость, но"...
"Знай, послушникъ, -- отвѣчаетъ ему Иванъ, у котораго воля бушуетъ со всей своей человѣческой страстностью и жадно ищетъ отвѣта, -- что нелѣпости очень нужны на землѣ".
Такимъ образомъ, Достоевскій рядомъ съ земнымъ, эквилидовскимъ умомъ, рядомъ съ эмпирическимъ характеромъ Канта или познающимъ разумомъ современнаго философскаго критицизма допускаетъ свободу человѣческихъ дѣйствій и тѣсно связанное съ ней сознаніе личной отвѣтственности, личной вины, а также возмездія и кары за нее, чему у Канта соотвѣтствуетъ умопостигаемый характеръ, въ теоріи критицизма воля, ставящая цѣли.
Постановка и рѣшеніе проблемы свободы и необходимости у Достоевскаго совпадаетъ въ общихъ чертахъ съ Кантіанской критической философіей; нечего говорить, что совпаденіе это съ обѣихъ сторонъ безсознательное.