Смерть и рожденіе
Вѣчное море;
Жизнь и движеніе
Въ вѣчномъ просторѣ
Такъ на станкѣ проходящихъ вѣковъ
Тку я живую одежду боговъ".
Здѣсь предъ нами старая, формулированная еще Кантомъ, антиномія свободы и необходимости, надъ разрѣшеніемъ которой мучается человѣческая мысль на всемъ протяженіи своей долгой исторіи.
Кантъ рѣшилъ постановленную имъ въ трансцендентальной діалектикѣ антиномію свободы и необходимости, перенеся свободу въ міръ вещи въ себѣ, въ міръ умопостигаемаго характера, въ сферу практической философіи. Съ точки же зрѣнія разума, теоретической философіи существуетъ только міръ опыта, имѣющій лишь феноменологическую реальность. Этотъ эмпирически-реальный міръ опыта существуетъ только въ пространствѣ и времени и мыслится подъ общеобязательными категоріями разума; онъ -- сплошная необходимость и все въ немъ строго закономѣрно и причинно обусловлено. Въ этомъ царствѣ необходимости нѣтъ мѣста свободѣ и нравственной отвѣтственности, все здѣсь неизбѣжно вытекаетъ одно изъ другого. Этотъ міръ опыта, міра феноменовъ Кантъ называлъ эмпирическимъ характеромъ. Но рядомъ съ нимъ и вполнѣ независимо отъ него существуетъ, по Канту умопостигаемый характеръ, міръ нуменовъ, вещей въ себѣ (Ding an und für sich), здѣсь царствуетъ свобода и моральная отвѣтственность передъ долгомъ, который категориченъ, т.-е. стоитъ внѣ міра опыта и независимъ отъ него. Категорическій императивъ долга не можетъ быть обоснованъ въ сферѣ теоретической философіи и эмпирическаго характера, онъ цѣликомъ переносится въ сферу практическаго разума, и съ нимъ вмѣстѣ и свободы. Наше моральное сознаніе убѣждаетъ насъ въ существованіи рядомъ съ міромъ опыта еще другого міра, независимаго отъ познанія, міра вещей въ себѣ. Именно въ моральномъ сознаніи, въ сферѣ практическаго разума убѣждаемся мы, что принадлежимъ не только эмпирическому, но и умопостигаемому характеру, именно здѣсь мы поднимаемся до сверхчувственнаго міра вещей въ себѣ. Въ мірѣ опыта, въ реальномъ мірѣ феноменовъ мы подчинены законамъ природы, дѣйствующимъ въ пространствѣ и времени. Въ сферѣ же нуменовъ, въ умопостигаемомъ характерѣ мы свободны и сами даемъ себѣ моральный императивъ, который поэтому является категорическимъ императивомъ. Такимъ образомъ, антиномія свободы и необходимости рѣшается Кантомъ при помощи ученія объ умопостигаемомъ и эмпирическомъ характерѣ, о нуменахъ и феноменахъ. Свобода всецѣло переносится въ сферу практическаго разума въ область трансцедентнаго, вещи въ себѣ. Необходимость относится къ теоретическому разуму, къ міру феноменовъ {Едва ли не самое блестящее изложеніе Канта читатель найдетъ у Виндельбанда (русскій переводъ Платоновой "Философія Канта" -- отрывокъ изъ курса новой философіи Виндельбанда). Въ смыслѣ полноты оно уступаетъ изложенію Куно-Фишера, лишено фотографичности, свойственной Куно-Фишеру, но значительно превосходитъ его въ литературномъ отношеніи и, по моему мнѣнію, въ правильности истолкованія. Выше я придерживался преимущественно его изложенія.}. Это ученіе Канта, вмѣстѣ съ ученіемъ объ идеальности пространства и времени, Шопенгауеръ назвалъ "двумя большими алмазами въ коронѣ Кантовской славы". У Шопенгауера рѣшеніе вопроса объ отношеніи свободы и необходимости, въ общемъ, по крайней мѣрѣ, повтореніе Кантовскаго.
Значительный шагъ впередъ въ развитіи проблемы объ отношеніи свободы и необходимости сдѣланъ въ современномъ философскомъ критицизмѣ, свободно и смѣло разрабатывающемъ Кантовское наслѣдіе. Большинство современныхъ критицистовъ, отрицая, въ общемъ, метафизическій вѣнецъ Кантовской философіи, переносятъ свободу въ сферу воли, какъ одного лишь направленія трансцендентальнаго сознанія, отличнаго отъ разума. Такимъ образомъ, изъ кантіанской философіи исключается понятіе трансцедентнаго, какъ предохранительнаго клапана, черезъ который отводятся неукладывающіяся въ мірѣ опыта понятія свободы, нравственной вмѣняемости и т. д. Вмѣсто ученія объ эмпирическомъ и умопостигаемомъ характерѣ, которымъ такъ увлекался Шопенгауеръ, называя себя "единственнымъ и законнымъ наслѣдникомъ Кантовскаго престола", современный философскій критицизмъ развиваетъ ученіе о познаніи и волѣ, какъ двухъ направленій нашего сознанія {См. теорію двухъ направленій Р. Штамлера ("Wirtschaft, und Recht), различіе причинности и цѣлесообразности у Риля ("Теорія науки и метафизики"), точка зрѣнія науки и "точка зрѣнія идеала" у Фр. Ал. Ланге ("исторія матеріализма", II т.) и т. д...}. Познаніе (познающій разумъ) всецѣло основывается на принципѣ причинной закономѣрности міровыхъ явленій, на немъ зиждется наука и философія. Воля же постулируетъ свободу, она является источникомъ постановки цѣлей и идеаловъ, съ нею неразрывно связана идея отвѣтственности. Кантовское дѣленіе практическаго и теоретическаго моментовъ философіи наслѣдуется и современнымъ критицизмомъ, только сфера практической философіи не является теперь уже убѣжищемъ вещи въ себѣ {Впрочемъ, есть и теперь цѣлый рядъ кантіанцевъ, которые главнымъ образомъ держатся за метафизическую сторону Кантовскаго ученія, выдвигая на первый планъ вѣнчающую это философское построеніе критику практическаго разума: напримѣръ Паульсенъ и др.}.
Передъ Достоевскимъ, основательное знакомство котораго съ Кантомъ болѣе, чѣмъ сомнительно, во всей глубинѣ и полной силѣ стояла антиномія свободы и необходимости. Какъ психологъ-аналитикъ, вскрывающій въ глубь и въ ширь душевный міръ страдающаго человѣка, онъ понималъ, что земнымъ, "эквилидовскимъ умомъ" Ивана Карамазова не отыскать отвѣтственности, -- съ такой точки зрѣнія лично виновныхъ нѣтъ. Или никто не виноватъ, или всѣ виноваты, но "вѣдь когда всѣ огуломъ виноваты, значитъ, по рознь нѣтъ никого виновнаго", въ обоихъ случаяхъ жажда личной отвѣтственности остается не удовлетворенной, страданія не отомщенными. Передъ взоромъ открывается безбрежная ширь горизонта; ближайшія волны психологическихъ явленій набѣгаютъ на другія, бурля и пѣнясь, сливаются съ ними воедино и, образуя сплошную зыбь, уносятся въ туманную даль необъятной морской синевы, утопаютъ въ бездонныхъ глубинахъ міровой жизни. Въ этомъ царствѣ закономѣрности, въ этомъ безпредѣльномъ владычествѣ необходимости негдѣ помѣстить свободу, а слѣдовательно и вмѣняемость. Но "что мнѣ въ томъ, что виновныхъ нѣтъ и что я это знаю, говоритъ Иванъ, мнѣ надо возмездіе, иначе вѣдь я истреблю себя". И Достоевскій съ своимъ стремленіемъ кого-нибудь лично завинить неминуемо долженъ допустить свободу.