Совѣсть семидесятниковъ призываетъ ихъ къ активному сознанію своей задолженности, къ стремленію погасить этотъ долгъ, искупить лежащее на нихъ бремя вѣкового грѣха, и искупить не только пассивнымъ страданіемъ, но и живымъ, осязательно - полезнымъ служеніемъ народному дѣлу. Покаяніе людей 70-хъ годовъ зоветъ ихъ не къ искупительному распятію себя на крестѣ вселенскаго грѣха въ угоду своей истерзанной совѣсти, а къ цѣлесообразной расплатѣ за свой долгъ работой, хотя бы при помощи средствъ еще неоплаченныхъ... Ихъ задача -- "искупленіе невольнаго грѣха при помощи средствъ, добытыхъ грѣхомъ". Они, выражаясь примѣнительно къ терминологіи Ивана Карамазова, взяли билетъ на входъ въ міръ, приняли міръ, приняли его волей-неволей, не считая возможнымъ "возвратить почтительнѣйше билетъ", не потому, что присосались къ кубку жизни и не могутъ оторваться, какъ Иванъ Карамазовъ, а потому, что нравственно обязаны окупить своей работой дорогой билетъ, стоющій вѣковыхъ жертвъ.

"Мы -- я говорю "мы", потому что вмѣняю себѣ въ честь стоять въ рядахъ этихъ citoyen'овъ, -- говоритъ H. K. Михайловскій въ той же статьѣ, -- мы поняли, что сознаніе общечеловѣческой правды и общечеловѣческихъ идеаловъ далось намъ только благодаря вѣковымъ страданіямъ народа. Мы не виноваты въ этихъ страданіяхъ, не виноваты въ томъ, что воспитались на ихъ счетъ, какъ не виноватъ яркій и ароматный цвѣтокъ въ томъ, что онъ поглощаетъ лучшіе соки растенія. Но принимая эту роль цвѣтка изъ прошлаго, какъ нѣчто фатальное, мы не хотимъ ея въ будущемъ. "Логическимъ ли теченіемъ идей", какъ вы смѣетесь надъ Герценомъ, или непосредственнымъ чувствомъ, долгимъ ли размышленіемъ или внезапнымъ просіяніемъ, исходя изъ высшихъ общечеловѣческихъ идеаловъ или изъ прямого наблюденія, мы пришли къ мысли, что мы должники народа... Можетъ быть такого параграфа и нѣтъ въ народной правдѣ, даже навѣрное нѣтъ, но мы его ставимъ въ главу нашей жизни и дѣятельности, хотъ, быть можетъ, не всегда вполнѣ сознательно. Мы можемъ спорить о размѣрахъ долга, о способахъ его погашенія, но долгъ лежитъ на нашей совѣсти, и мы его отдать желаемъ" (ibidem, 868).

Здѣсь признается отвѣтственность, но не сознательная виновность и, что особенно важно, живое жгучее сознаніе долга приводитъ къ активной отплатѣ, къ дѣятельному искупленію, хотя бы и "при помощи средствъ, добытыхъ грѣхомъ". Откуда же взять святыхъ, чистыхъ средствъ, когда все земное, вся исторія, весь прогрессъ покупается дорогою цѣной вѣковыхъ жертвъ, страданій и крови. Все, чѣмъ обладаютъ citoyen'ы, науки, искусства, знанія, политическія и экономическія преимущества, -- все это сплошь пропитано грѣхомъ, добыто цѣной страшныхъ затратъ. "Цѣна прогресса все растетъ" (Миртовъ), и "на извѣстной ступени развитія чело вѣкъ не можетъ не содрогаться при мысли о томъ количествѣ жизней, которое оплатило собой его личное развитіе" (Михайловскій, соч. I т., 870). Таково покаянное настроеніе и ученіе объ отвѣтственности у людей 70-хъ годовъ. Напротивъ, Достоевскаго работа совѣсти приводитъ къ подавленной пассивности, наваливаясь на него всею огромностью мірового грѣха, вселенской виновностью предъ всѣми и за все. Гигантская гипертрофія совѣсти обезсиливаетъ, приводитъ къ покаянному отчаянію и самоуничтоженію. Кромѣ того, покаяніе Достоевскаго не выходитъ изъ сферы внутренняго міра, изъ сферы личныхъ моральныхъ настроеній, оно замыкается всецѣло внутри себя, предлагая вмѣсто активной расплаты за грѣхъ покаянное распятіе самого грѣшника, добровольное, искупительное и при томъ пассивное страданіе. Лично безгрѣшный Алеша говоритъ: "я тоже хочу мучиться"...

На вопросъ: "что дѣлать?" у Достоевскаго нѣтъ конкретнаго, вполнѣ опредѣленнаго и яснаго отвѣта. Онъ настолько задавленъ неугомонной, изнуряющей работой совѣсти, настолько измученъ и обезсиленъ ея вѣчными терзаніями и стонами, что за проблемой личности, личной морали не видитъ совершенно соціальнаго вопроса. Вопросъ общественнаго дѣла нацѣло растворяется въ моральныхъ перевоплощеніяхъ Достоевскаго. Вопросъ "кто виноватъ?" у него совершенно поглощаетъ собой вопросъ "что дѣлать". Онъ съ головой погружается, прямо тонетъ въ бездонныхъ глубинахъ своего покаянія, просматривая за внутреннимъ моральнымъ настроеніемъ реализацію этого настроенія въ общественно-полезномъ дѣлѣ. Здѣсь Достоевскій очень близко подходитъ къ Толстому, который при всемъ своемъ геніальномъ умѣ въ своихъ философскихъ построеніяхъ почти совершенно. не можетъ подняться надъ точкой зрѣнія индивидуальной морали. Вѣра Толстого въ то, что царствіе Божіе внутри насъ, и только внутри, потому что прочее приложится, по-своему раздѣляется и Достоевскимъ. Онъ, подобно Толстому, сосредоточиваетъ все свое вниманіе исключительно на внутреннихъ душевныхъ переживаніяхъ, независимо отъ ихъ воплощенія во внѣшнемъ, общественно-полезномъ дѣлѣ; напримѣръ, въ "Подросткѣ" Версиловъ, этотъ "высшій типъ болѣнія за всѣхъ", ни въ какомъ общественно-полезномъ дѣлѣ своего "болѣнія за всѣхъ" не объективируетъ. Онъ весь, какъ улитка, ушелъ во внутрь себя. Такъ же только внутренняго просвѣтленія, только внутренней правды ищутъ и князь-идіотъ и Алеша Карамазовъ. Правда не въ вещахъ, полагаетъ Достоевскій, и, полагая такъ, упраздняетъ самостоятельную постановку вопроса "что дѣлать?". Въ этомъ отношеніи Достоевскій подаетъ руку не только Толстому, но Ибсену и Ничше и всѣмъ вообще русскимъ и европейскимъ мыслителямъ, замыкающимся исключительно въ сферѣ моральнаго индивидуализма {См. мою статью объ Успенскомъ.}, Соціальный вопросъ у нихъ утопаетъ въ этической проблемѣ личности, послѣдняя всецѣло заслоняетъ собой проблему общества, все для нихъ рѣшается моральнымъ настроеніемъ личности безотносительно къ объективаціи этого настроенія.

Такимъ образомъ и гигантскіе размѣры, и своеобразный характеръ и, главнымъ образомъ, практическіе выводы ученія объ отвѣтственности Достоевскаго отличаютъ его отъ семидесятниковъ и приближаютъ къ Толстому и къ европейскимъ сторонникамъ индивидуальной морали.

Въ своемъ призывѣ къ вселенскому покаянію "предъ всѣми и за все" Достоевскій, какъ было здѣсь уже говорено, взваливаетъ всю громаду отвѣтственности за грѣхъ міра на самое сознаніе, изболѣвшее вопросомъ: "кто виноватъ?". "Кромѣ самихъ униженныхъ, значитъ, судить некого" -- формулируетъ мысль Достоевскаго Михайловскій.

Признаніе же отвѣтственности неизбѣжно ведетъ къ признанію свободы человѣческихъ дѣйствій. Достоевскій, объявивъ человѣка, взявшаго билетъ на входъ въ міръ, отвѣтственнымъ за все совершающееся въ этомъ мірѣ, долженъ былъ допустить и свободу. Жажда личной виновности неминуемо приводила его къ признанію свободы, тогда какъ по "жалкому, земному, эквилидовскому уму" Ивана Карамазова "все одно изъ другого выходитъ прямо и просто, все течетъ и уравновѣшивается", стало быть, нѣтъ своболы, нѣтъ и личной вмѣняемости, а есть одна только необходимость, причинная обусловленность непрерывной цѣпи явленій. Эта необходимость съ точки зрѣнія нравственнаго сознанія, требующаго виновности непремѣнно личной, личной вмѣняемости, а съ ней и свободы, только -- "эквилидовская дичь". "Жить по ней я не могу согласиться", говоритъ Иванъ. Съ другой стороны, съ точки зрѣнія "эквилидовскаго ума" Ивана Карамазова, съ точки зрѣнія психологическаго анализа и глубочайшаго проникновенія въ причинную связь явленій самого Достоевскаго не меньшая дичь -- допущеніе свободы и личной отвѣтственности. Для послѣдовательнаго и яснаго ума психолога-аналитика "виновныхъ нѣтъ", все личное расплывается и тонетъ въ вѣчнотекущемъ потокѣ міровой необходимости.

"Въ бурѣ дѣяній, въ волнахъ бытія

Я поднимаюсь,

Я опускаюсь...