Глубокій идеализмъ Достоевскаго обильно вылился въ его творчествѣ, но объ этомъ я поговорю, быть можетъ, когда-нибудь послѣ, здѣсь же остановился на общей характеристикѣ Ѳедора Михайловича лишь для того, чтобы хотя бѣгло отмѣтить ту основную особенность его натуры, которая наложила своеобразную печать на ту призму, въ которой онъ преломилъ два великихъ вопроса двухъ великихъ эпохъ: кто виноватъ и что дѣлать?
Во-первыхъ, какъ я уже отчасти говорилъ, -- для Достоевскаго вопросъ "кто виноватъ?" не ограничивался только лишь объясненіемъ униженія и оскорбленія, страданія и горя, какъ продуктовъ общественной жизни пореформенной Руси. Онъ не относился и не могъ относиться къ нимъ только, какъ къ явленіямъ общественнымъ; для этого Достоевскій черезчуръ далеко проникъ своимъ психологическимъ анализомъ въ самую глубь человѣческой души. Слишкомъ уже онъ былъ всегда захваченъ именно индивидуальнымъ характеромъ каждаго страданія, чтобы успокоиться на абстрактномъ созерцаніи его, какъ соціальнаго явленія. Надъ чуткой и впечатлительной душой художника властвовала жизнь во всей ея индивидуальной сложности, и, непосредственно отдаваясь ея "мучительски-мучительнымъ" впечатлѣніямъ, онъ поневолѣ не могъ (не хотѣлъ или не умѣлъ -- все равно) не разсматривать ее исключительно съ индивидуально-психологической точки зрѣнія. Затѣмъ, во-вторыхъ (что еще болѣе важно), вопросъ о виновности никогда не былъ для Достоевскаго только вопросомъ разума, жаждущаго объяснить и истолковать причины страданія людей. Вопросъ "кто виноватъ?", какъ чисто объективный, теоретическій вопросъ причиннаго объясненія страданія, осложнялся у него практическимъ моментомъ, -- моментомъ живой связи съ совѣстью и ея неумолкаемыми стонами. Проблема виновности срослась съ проблемой личной отвѣтственности и вотъ почему она получаетъ у Достоевскаго и его героевъ такую жгуче-страстную постановку. Этимъ же объясняется и та гигантская сложность рѣшенія этого вопроса Достоевскимъ. Здѣсь, можно сказать, -- скрѣпляющій узелъ всего художественно-философскаго узора, сплетеннаго въ твореніяхъ великаго писателя.
Достоевскій съ одной стороны, какъ глубокій умъ, какъ своего рода психологъ-аналитикъ въ сферѣ художественнаго творчества, прекрасно показываетъ психологическую необходимость, прекрасно вскрываетъ причинную обусловленность изображаемаго имъ міра страданій, и здѣсь, оставаясь только на почвѣ того "эквилидовскаго ума", о которомъ говоритъ Иванъ Карамазовъ въ бесѣдѣ съ Алешей, разсматриваетъ жизнь всецѣло подъ угломъ необходимости. Съ другой же стороны его нравственное сознаніе не перестаетъ подступать къ нему съ неотвязнымъ вопросомъ объ отвѣтственности, совѣсть его болитъ и требуетъ суда, возмездія и кары...
Какъ постараюсь я дальше показать, Достоевскій разсматривалъ вопросъ о виновности съ обѣихъ указанныхъ сторонъ.
Углубляясь своимъ "эквилидовскимъ умомъ" въ нѣдра индивидуальной психологіи, влѣзая въ самую душу какъ жертвы, такъ и мучителя, Достоевскій постигалъ непреодолимое давленіе на мнимаго виновника безконечной психологической цѣпи причинно-обусловливающихъ звеньевъ, такъ сказать, вынуждающихъ виновника быть виновнымъ. Въ силу геніально-художественнаго проникновенія въ самую глубь психическихъ явленій психологъ-аналитикъ долженъ былъ послѣдовательно слагать "вину" съ одного звена на другое, болѣе глубоко лежащее, съ этого еще дальше на третье и такъ далѣе въ безконечность до полнаго причиннаго оправданія {Собственно -- объясненія.} всѣхъ и всегда. Лично-виновнаго съ этой точки зрѣнія не найти, потому что какъ разъ "личное"-то тутъ и расплывается, сливаясь въ психологической обусловленности съ чѣмъ-то глубже лежащимъ и болѣе общимъ, такъ сказать, утопая во всеобщей необходимости. Такимъ образомъ получается, наоборотъ, отсутствіе виновности, именно какъ личной отвѣтственности: "О, по моему, по жалкому, земному эквилидовскому уму моему, говоритъ Иванъ Карамазовъ, -- я знаю лишь то, что страданія есть, что виновныхъ н ѣ тъ, что все одно изъ другого выходитъ прямо и просто, что все течетъ и уравновѣшивается, но, -- продолжаетъ онъ, -- вѣдь это лишь эквилидовская дичь, вѣдь я знаю же это, вѣдь жить по ней я не могу согласиться. Что мнѣ въ томъ, что виновныхъ нѣтъ и что я это знаю -- мнѣ надо возмездіе, иначе вѣдь я истреблю себя" {На эту цитату прошу обратить особенное вниманіе. }.
Это выразительныя слова. Тутъ налицо оба момента, на которыхъ фиксируется творческая работа Достоевскаго, разрѣшая вопросъ о виновности. Оба момента -- неотъемлемые элементы живого сознанія Достоевскаго, оба могуче и страстно работаютъ, ярко выливаясь въ вышеприведенныхъ словахъ Ивана Карамазова {Въ сознаніи Ивана мы замѣчаемъ противорѣчіе обоихъ моментовъ, что выражается въ противопоставленіи первой и второй частей приведенной цитаты. Самъ же Достоевскій, какъ увидимъ дальше, психологически мирилъ ихъ въ своемъ сознаніи.}
Жажда личной отвѣтственности, ключемъ бьющая изъ приведенныхъ словъ Ивана Карамазова, безсильно упирается въ глухую стѣну эквилидовскаго ума, объявляя его дичью...
Иванъ Карамазовъ не находитъ исхода изъ противорѣчія, посмотримъ, гдѣ находитъ его Достоевскій.
Съ точки зрѣнія" "эквилидовскаго ума" Ивана, т.-е. съ точки зрѣнія психологическаго анализа Достоевскаго -- "виновныхъ нѣтъ и онъ это знаетъ", знаетъ именно какъ объективный аналитикъ. Приходится, пожалуй, отъ поисковъ отказаться, а дѣло за ненахожденіемъ виновныхъ снять съ очереди. Такъ какъ понять все значитъ и простить все, то приходится, повидимому, остановиться на всепрощеніи; приходится войти въ положеніе грѣшника, проникнуться психологической необходимостью его грѣха и, "отпустивъ прегрѣшеніе", сказать: "иди и впредь не грѣши!"
И такъ, дѣйствительно, поступаетъ Достоевскій, поскольку стоитъ на почвѣ психологическаго анализа, -- съ силой всепроникающаго пониманія онъ приходитъ къ всепрощенію, какъ бы устраняя совсѣмъ личную отвѣтственность. Такой именно смыслъ вложенъ имъ въ прекрасные образы неземной красоты, какими являются любимые типы Достоевскаго -- князь Мышкинъ въ "Идіотѣ" и Алеша Карамазовъ въ "Братьяхъ Карамазовыхъ". Князь Мышкинъ и Алеша, это -- высшее идеальное проявленіе апостольскаго смиренія и всепрощенія, это Божіе посланники, пришедые въ міръ Карамазовщины грѣшные спасти. Ихъ нравственное значеніе всецѣло опредѣляется словами Христа: "истинно, истинно говорю вамъ, если не будете, какъ дѣти, не внидете въ царствіе небесное". Ихъ девизъ и вмѣстѣ отвѣтъ на вопросъ "кто виноватъ?" -- все понять, все простить, не карать, а миловать; Мышкинъ и Алеша -- "чистые сердцемъ", они живой намекъ на жизнь иную, слабое мерцаніе отдаленнаго восхода Божественной зари... Старецъ Зосима еще ближе стоитъ къ Богу, не къ карающему Богу іудеевъ, а къ всепрощающему Христу. Этотъ Богъ, какъ всепрощающій разумъ, болѣе всего, кажется, гармонировалъ бы съ пониманіемъ жизни подъ угломъ психологической необходимости.