Но на принципѣ всепрощенія не успокоивается Достоевскій, жажда личной отвѣтственности не позволяетъ ему ограничиться формулой "все понять -- все простить"... "Что мнѣ въ томъ, что виновныхъ нѣтъ, и я это знаю", говоритъ онъ устами Ивана. Изболѣвшая душа его слишкомъ оскорблена постояннымъ созерцаніемъ страданія униженныхъ и оскорбленныхъ, Его раздраженному чувству нужны возмездіе, кара, -- нужно, непремѣнно нужно кого-нибудь лично завинить. Но кого?.. вотъ вопросъ. Сила психологическаго анализа и глубина проникновенія въ душу грѣшника мѣшаютъ найти лично-виновнаго. Унижающіе и оскорбляющіе, -- если поглубже заглянуть въ ихъ душу, -- сами оказываются униженными и оскорбленными, мучители -- жертвой сложившихся условій жестокой жизни, изломавшей и исковеркавшей ихъ. Прекрасно понялъ это Н. К. Михайловскій. Въ посмертной статьѣ о Достоевскомъ вотъ что онъ пишетъ:
"Оглядываясь теперь на начало дѣятельности Достоевскаго, можно замѣтить, что и въ этомъ началѣ, при всемъ сочувствіи къ униженнымъ и оскорбленнымъ, онъ точно не находитъ унижающихъ и оскорбляющихъ. Это, можетъ быть, свидѣтельствуетъ объ очень тонкомъ пониманіи, о "проникновеніи", какъ любилъ говорить покойникъ, въ самую суть жизни. Дѣйствительно, если общій порядокъ вещей родитъ и заставляетъ трепетать униженныхъ и оскорбленныхъ, такъ что же ужъ тутъ обрушиваться на какого-то глупаго большого чиновника, который даже совсѣмъ нечаянно оскорбилъ глупаго малаго чиновника? Можетъ быть, Достоевскій такъ и понималъ дѣло, рисуя намъ цѣлую портретную галлерею обиженнаго мелкаго люда. Но общій порядокъ вещей былъ для него неприкосновененъ по глубочайшимъ, можетъ быть, интимнѣйшимъ требованіямъ его ума и сердца, и потому онъ съ своей жаждой личной нравственной проповѣди остался, какъ ракъ на мели, если позволена будетъ въ настоящемъ случаѣ столь вульгарная поговорка. Куда ее было дѣвать, эту жажду морализировать, карать, поучать, будить совѣсть, прощать. Пока Достоевскій выбиралъ для своихъ повѣстей и романовъ темы изъ жизни мелкаго чиновника, лишь изрѣдка захватывая другія, болѣе или менѣе родственныя сферы, не могло особенно рѣзко обнаружиться противорѣчіе между уваженіемъ къ общему порядку вещей и признаніемъ его же главнымъ виновникомъ униженій и оскорбленій. Но съ теченіемъ времени, по мѣрѣ того какъ талантъ Достоевскаго росъ и опредѣлялся, по мѣрѣ того какъ его творческая сила охватывала и такъ называемые интеллигентные слои общества и народъ, -- противорѣчіе должно было, такъ или иначе, разрѣшиться. Надо было, наконецъ, либо рѣшительно обвинить общій порядокъ, либо найти иныхъ виновныхъ личныхъ, съ которыми и поступить сообразно одному изъ трехъ вышеприведенныхъ рѣшеній. Достоевскій нашелъ виновныхъ..." (V т. 422 стр.).
Какъ поясняетъ дальше Михайловскій, находка эта состоитъ въ томъ, что виновность и отвѣтственность переносится у Достоевскаго на самую жертву, на самого измученнаго страдальца. "Кромѣ самихъ униженныхъ, значитъ, судить некого", говоритъ Михайловскій. Но выводъ этотъ надо выяснить точнѣе и показать, -- что далѣе я и постараюсь сдѣлать, въ какомъ особенномъ смыслѣ нужно понимать этотъ выводъ, надо выяснить то своеобразное значеніе, которое придаетъ ему Достоевскій своей теоріей покаяннаго самообвиненія. Этого-то, къ несчастью, и не сдѣлалъ H. K. Михайловскій. Ошибается онъ также въ своемъ объясненіи тѣхъ путей, которые привели Достоевскаго къ оправданію страданія. "Все влекло Достоевскаго, говоритъ онъ, къ апоѳозу страданія: и уваженіе къ общему порядку, и жажда личной проповѣди, и спеціальная жестокость таланта" (427 ст. V т.). Нѣтъ! Привело Достоевскаго къ этому "апоѳозу страданія" его покаянное настроеніе, изъ котораго необходимость "пострадать" вытекала, какъ неизбѣжное слѣдствіе.
Весьма важно не проглядѣть, какъ это сдѣлалъ въ своей во многихъ отношеніяхъ замѣчательной статьѣ H. K. Михайловскій, что Достоевскимъ возводится въ культъ не всякое страданіе, далеко не всякое. Есть масса страданій, которыя въ глазахъ Достоевскаго не только не имѣютъ нравственной цѣны, но противъ которыхъ онъ самъ возставалъ со всею своею страстностью. Такія страданія лежатъ какъ бы внѣ созданнаго имъ культа страданія, и никакого отношенія къ упомянутому апоѳозу не имѣютъ. Разверните хотя бы "Дневникъ писателя" и вы на первомъ же шагу убѣдитесь въ этомъ! Особенно всюду и всегда возстаетъ онъ противъ страданій дѣтей -- невозможно это не видѣть. Достаточно припомнить дѣло г. Кронеберга. Со всѣмъ пыломъ своего негодованія Достоевскій обрушивается здѣсь на адвоката г. Спасовича, защищавшаго истязателя-отца... Если такъ, то какія именно страданія Достоевскій возводилъ въ культъ, въ нравственный долгъ, въ своего рода задачу жизни?
Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, разсмотримъ подробнѣе теорію покаяннаго самообвиненія, вылившуюся во всемъ творчествѣ Достоевскаго, взятомъ въ цѣломъ; здѣсь и кроется рѣшеніе Достоевскимъ всю жизнь мучившихъ его недоумѣній: кто же виноватъ, съ кого спрашивать, кого завинить за всю огромность мірового страданія?
Достоевскій глубоко понялъ, что "эквилидовскимъ умомъ" не отыскать виновныхъ. Нѣтъ виновныхъ, не съ кого требовать расплаты и возмездія, остается все простить. Или могъ бы быть сдѣланъ другой выводъ, совершенно равносильный этому, собственно тотъ же самый, только вывернутый наизнанку. Вмѣсто всепрощенія провозгласить всеобвиненіе. На вопросъ "кто виноватъ?" вмѣсто отвѣта: "никто", дать отвѣтъ: "всѣ и всё". Все, т.-е. весь общій порядокъ въ цѣломъ и не только общій порядокъ, какъ соціальный строй, но весь огромный міръ -- космосъ, все необъятное бытіе, словомъ -- все. Детерминизмъ, какъ послѣдовательно проведенный принципъ необходимости всего сущаго, даетъ одинаковое право сдѣлать по желанію и тотъ и другой выводъ. Въ сущности, въ обоихъ случаяхъ одно и то же; не съ кого спрашивать, никто не виноватъ или всѣ виноваты, но нѣтъ личной отвѣтственности, нѣтъ возмездія -- есть одна только эквилидовская дичь... "Вѣдь, когда всѣ огуломъ виноваты, значитъ порознь нѣтъ никого виновнаго", говоритъ онъ въ "Дневникѣ Писателя" (669 ст. V). Съ точки зрѣнія живого сознанія Достоевскаго, съ точки зрѣнія его изболѣвшей души все равно: и то, и другое -- одинаково неуспокоительно... Онъ не смогъ бы помириться на всеобвиненіи, какъ не помирился на всепрощеніи; истерзанный и раздраженный непрестаннымъ созерцаніемъ проходящаго передъ его глазами страданія, онъ требуетъ кары, возмездія и расплаты. А все это приложимо только къ личному "я"; съ всеобщей міровой необходимости нелѣпо взыскивать; она нѣма, холодна и безучастна.
(Она) какъ вѣтеръ и волна
Безъ гнѣва и безъ страсти губитъ.
Душа въ ней тайною полна,
И сердце никого не любитъ...