Но какъ бы то ни было Иванъ Карамазовъ, какъ показываетъ и дальнѣйшее развитіе трагической судьбы его въ романѣ, не выдерживаетъ имъ же самимъ учиненнаго бунта.
Самъ Достоевскій принимаетъ не только Бога, онъ принимаетъ и "міръ его, міръ Божій". Онъ глубоко понимаетъ, что для высшаго существа, для Бога необходимо всепрощеніе, Христосъ, на котораго ссылается Алеша, дѣйствительно, могъ бы и имѣлъ право отпустить за все. "Все понять, все простить" только онъ одинъ въ состояніи. Прощаетъ Христосъ даже и великому инквизитору, поправшему его и святымъ его именемъ поработившему людей. Нѣтъ границъ его кротости, смиренію и прощенію; Христосъ воистину все понимаетъ, потому что все выстрадалъ.
Какъ я уже говорилъ, слабымъ намекомъ на него, земнымъ отраженіемъ, созданнымъ по его образу и подобію, является "ранній человѣколюбецъ" -- Алеша. Но Алеша все еще остается чело вѣкомъ, вполнѣ до идеала всепрощенія онъ не возвысился. Когда послѣ своего разсказа о томъ, какъ нѣкій генералъ затравилъ крѣпостного мальчика собаками на глазахъ матери, Иванъ искушаетъ брата: "Ну, что же его? разстрѣлять? Для удовлетворенія нравственнаго чувства разстрѣлять? Говори, Алешка!"
-- "Разстрѣлять!" -- тихо проговорилъ Алеша, съ блѣдною, перекосившеюся какою-то улыбкой, поднявъ взоръ на брата.
-- "Браво!" -- завопилъ Иванъ въ какомъ-то восторгѣ...-- ужъ коли ты сказалъ, значитъ... Ай-да, схимникъ! Такъ вотъ какой у тебя бѣсенокъ въ сердцѣ сидитъ, Алеша Карамазовъ!
-- "Я сказалъ нелѣпость, но..."
-- "То-то и есть, что но...-- кричитъ Иванъ.-- Знай, послушникъ, что нелѣпости очень нужны на землѣ" {Курсивъ здѣсь вездѣ мой. }.
Это "разстрѣлять" въ устахъ Алеши является живымь противорѣчіемъ всей сущности апостольской правды, которой служитъ онъ. Великій принципъ всепрощенія Алеша не выдерживаетъ. Онъ человѣкъ... Спохватившись, онъ спѣшитъ оговориться. "Я сказалъ нелѣпость, но..." Это "но" нѣчто роковое, неустранимое, его всегда на своемъ пути встрѣчаетъ живое человѣческое сознаніе, когда оно хочетъ возвыситься до божественнаго всепрощенія. И вотъ Алеша не можетъ успокоиться на догматѣ всепрощенія, -- раздраженно-страстное "но" стоитъ на пути и заставляетъ пожелать разстрѣлять изверга-генерала. Такое же "но" стоитъ и передъ измученнымъ сознаніемъ самого Достоевскаго, оно не даетъ ему всецѣло примириться съ всепрощающимъ смиреніемъ. Это для Достоевскаго невозможно, его "но" состоитъ въ томъ, что онъ жаждетъ личной отвѣтственности. Онъ знаетъ, что прощать надо "не токмо до семи" но до семиждысеми разъ"; "но" могъ бы сказать Достоевскій словами Ивана Карамазова "мнѣ надо возмездіе" иначе я истреблю себя", и сказанное тотчасъ же долженъ былъ бы оговорить словами Алеши: "Я сказалъ нелѣпость, но... {Можетъ, пожалуй, показаться страннымъ, что для выясненія философіи Достоевскаго я основываюсь не на одномъ Алешѣ, какъ на несомнѣнномъ выразителѣ взглядовъ самого художника, а также пользуюсь для этого и другими типами Достоевскаго, даже Иваномъ, "бунту" котораго Достоевскій явно не сочувствуетъ. Одинъ изъ (сравнительно) недавнихъ критиковъ Достоевскаго, г. Головинъ въ своей (въ 97 г. вышедшей) книгѣ "Русскій романъ и русское общество" на ряду съ обиліемъ нелѣпостей и парадоксовъ, всюду свойственныхъ этому автору, бросаетъ, между прочимъ, очень вѣрную мысль. Вотъ что онъ пишетъ:
"Достоевскій по преимуществу художникъ мысли, а не характера, и многосторонность его умственной жизни, постоянно работавшей надъ неразрѣшимыми проблемами, могла находить свое отраженіе въ самыхъ разнообразныхъ формахъ. Вотъ почему въ послѣднемъ и самомъ могучемъ его произведеніи всѣ три брата Карамазовы, при всемъ своемъ развитіи, являются носителями его мысли".
Это нужно нѣсколько ограничить. Достоевскій, конечно, не живетъ самъ въ каждомъ изъ своихъ героевъ цѣликомъ, всей душой своей. Являясь единымъ "я" въ трехъ лицахъ братьевъ Карамазовыхъ, онъ не имѣлъ бы своего "я" совсѣмъ. Но это вѣрно -- поскольку и Алеша и Митя, и даже Иванъ, косвенно выражаютъ собой духовные пережитки Достоевскаго, являются какъ бы своего рода вѣхами, которыя обозначаютъ движеніе его страстной мысли.}.