Такимъ образомъ у Достоевскаго есть "но", которое мѣшаетъ ему ограничить свое рѣшеніе вопроса "кто виноватъ?" формулой: "все понять -- все простить", художественно воплощенной въ типахъ Алеши и князя Мышкина. Къ этому онъ прибавляетъ свою теорію покаяннаго самообвиненія. Всмотримся въ нее ближе.
Разница между Иваномъ Карамазовымъ и Достоевскимъ гигантская, Иванъ отвергаетъ и міръ, и Бога, Достоевскій принимаетъ ихъ. Но принять міръ для Достоевскаго, какъ и для Ивана Карамазова, значитъ принять на себя и всю великую отвѣтственность за льющіяся рѣкой страданія, за всѣ грѣхи земного бытія, всю ту необъятную вину, которая лежитъ на этомъ мірѣ. Вступивъ въ міръ, не возвративъ почтительнѣйше билетъ (на входъ въ него), volens-nolens становишься уже участникомъ всего того, что дѣлается въ мірѣ, пріобщается его грѣховности и тѣмъ самымъ становишься отвѣтственнымъ за нее. Здѣсь, въ этомъ мірѣ, гдѣ "все одно изъ другого выходитъ прямо и просто, гдѣ все течетъ и уравновѣшивается" нельзя винить непосредственно никого, психологическій анализъ вскрываетъ глубокую связь личнаго проступка съ общимъ порядкомъ, съ міромъ въ цѣломъ. Остается или всѣхъ простить, или всѣхъ обвинить. На первомъ пути встрѣчаешь непроходимое "но", т.-е. недоступность божественнаго идеала и всепрощенія, на второмъ -- живое сознаніе, ищущее личной вины, упирается въ абстрактную виновность общаго порядка или даже всего бытія...
И вотъ, измученный своимъ исканіемъ, Достоевскій возлагаетъ всю вину на свою собственную совѣсть, т.-е. на совѣсть самого страдальца. Въ этомъ исходъ -- пусть же я самъ виноватъ, самъ и отвѣтственъ, съ себя только можно спрашивать расплаты и возмездія. Можно все простить, все оправдать, какъ дѣлаютъ это Алеша и князь Мышкинъ, но себя простить нельзя, нельзя себя и оправдать. Разъ "принялъ міръ", взялъ билетъ -- уже пріобщился ему и сталъ грѣшнымъ его необъятнымъ грѣхомъ, виноватымъ его виной. Принять міръ, значитъ взвалить на себя всю давящую громаду мірской грѣховности и мірского зла. Когда Иванъ Карамазовъ, истязуя чуткую душу брата изображеніемъ страданія, вдругъ спрашиваетъ его: "Мучаю я тебя, Алеша? Ты какъ будто не въ себѣ? Я перестану, если хочешь?"
-- Ничего, я тоже хочу мучиться, -- пробормоталъ Алеша.
И пробормоталъ онъ не зря; онъ въ самомъ дѣлѣ хочетъ мучиться". Тутъ къ его апостольскому всепрощенію прибавляется еще смиренное желаніе мучиться. Откуда это? Это покаяніе во всеобщемъ грѣхѣ, смиренная отвѣтственность за всю огромность его на землѣ. Покаянное самообвиненіе Достоевскаго здѣсь налицо. Такимъ же покаяннымъ самообвиненіемъ проникнутъ разсказъ старца Зосимы о его старшемъ братѣ. Маркелъ, такъ звали его, послѣ дерзновенно протестующаго отношенія къ людямъ и къ міру, приходитъ передъ самой смертью къ раскаянію: "Матушка, кровинушка ты моя, ласково признается онъ матери (сталъ онъ любезныя слова тогда говорить, неожиданныя), кровинушка ты моя милая, радостная, знай, что воистину всякій предъ всѣми и за все виноватъ. Не знаю я какъ истолковать тебѣ это, но чувствую, что это такъ до мученія. И какъ это мы жили, сердились и ничего не знали тогда?"
Какъ мы видимъ, тутъ налицо формула покаяннаго самообвиненія: "воистину всякій предъ всѣми и за все виноватъ." Не умѣетъ только Маркелъ теоретезировать и философски обосновать ее, какъ это дѣлаетъ Иванъ Карамазовъ. У умирающаго брата Зосимы это -- просто настроеніе, но какъ настроеніе, оно типически изображаетъ то, что разлито въ изобиліи въ болѣе слабыхъ пропорціяхъ повсюду въ произведеніяхъ Достоевскаго... Кающійся грѣшникъ, принявшій міръ, а съ нимъ и всю великую вину его, весь міровой грѣхъ, -- до того страстно и искренно проникнутъ своимъ покаяннымъ экстазомъ, что кается даже передъ птицами небесными. "Птички Божія, обращается онъ къ нимъ молитвенно, птички радостныя, простите и вы меня, потому что и предъ вами я согрѣшилъ". Это уже воистину -- вселенская виновность передъ всѣмъ и за все, покаяніе за грѣхъ всего міра. Покаяніе во всеобщемъ грѣхѣ, напоминаетъ собою ученіе о первородномъ грѣхѣ истекающемъ отъ Адама; "какъ отъ зараженнаго источника течетъ зараженный потокъ, такъ и отъ родоначальника, зараженнаго грѣхомъ, естественно происходитъ зараженное грѣхомъ потомство". Иванъ Карамазовъ прямо говоритъ: "люди сами, значитъ, виноваты; имъ данъ былъ рай, они захотѣли свободы и похитили огонь съ небеси, сами зная, что станутъ несчастными"... и далѣе: "они съѣли яблоко и познали добро и зло, и стали "яко бози". Продолжаютъ и теперь ѣсть"...
Такимъ образомъ, познаніе своей связи съ міромъ, утратившимъ свою невинность въ далекомъ грѣхопаденіи первыхъ людей и съ тѣхъ поръ утопающимъ въ крови, съ одной стороны, жажда личнаго обвиненія, съ другой, приводятъ Достоевскаго къ покаянію и вытекающему изъ него культу страданія.
Этимъ культомъ освѣщаются, какъ теперь уже ясно, не всѣ страданія, а лишь добровольно вытекающія изъ внутренняго покаяннаго самообвиненія. Въ этомъ, и только въ этомъ, смыслѣ идетъ на свой крестъ Раскольниковъ, такое значеніе имѣетъ каторга для Дмитрія Карамазова, такъ же "хочетъ мучиться" совсѣмъ уже лично невинный Алеша, и самъ Ѳедоръ Михаиловичъ только такимъ образомъ осмыслилъ свои великія муки.
Большинство героевъ Достоевскаго, какъ отчасти и самъ онъ, приходятъ къ своему покаянію только послѣ попытки "преступить", послѣ личнаго грѣхопаденія. Но каются они въ такихъ случаяхъ не только за свой личный грѣхъ, нѣтъ, они возвышаются тогда до вселенскаго покаянія. Личное преступленіе служитъ только психологической почвой, вступая на которую, они приходятъ къ сознанію своей отвѣтственности "предъ всѣми и за все". Катастрофа ихъ личной жизни только способствуетъ имъ дострадаться до этого великаго сознанія; сама же огромность ихъ вины, неоплатная задолженность и необходимость покаяннаго смиренія лежали на нихъ всей тяжестью до преступленія, хотя они въ дерзновенной гордынѣ своей и не сознавали этого. Раскольниковъ осмѣлился "преступить", и только, не выдержавъ тяготы своего преступленія, покаялся и принялъ крестъ страданій, но покаялся онъ не только въ убійствѣ старухи и сестры ея, но уже въ чемъ-то гораздо большемъ, въ дотолѣ несознанной, но великой своей задолженности и грѣховности предъ всѣмъ и за все. Только "преступивъ", онъ воочію убѣдился, что въ этомъ мірѣ грѣха и страданій нелѣпо и дерзко было осмѣливаться еще "кровь проливать" вмѣсто того, чтобы при и безъ того неоплатной своей виновности покаяться и принять страдальческій крестъ. Раскольниковъ въ глазахъ Достоевскаго -- неоплатный должникъ, который вмѣсто покаяннаго смиренія и страдальческаго искупленія своей отвѣтственности за міровой грѣхъ, осмѣливается въ безумной гордынѣ своей, думая, что ему "все позволено", предпринять какое-то еще новое дерзновенное посягательство на міръ, осмѣливается "преступить" черезъ вѣковое бремя грѣха, лежащее на немъ... Позднѣе Иванъ Карамазовъ, являясь своего рода теоретикомъ "преступленія" Раскольникова, гораздо богаче его обставляетъ въ философскомъ отношеніи право "преступлені". Онъ не старуху-проценщицу убиваетъ, хотя бы и усматривая въ ней "принципъ", онъ цѣликомъ всего "міра божьяго не принимаетъ и не хочетъ согласиться принять"; въ своемъ гигантскомъ бунтѣ Иванъ Карамазовъ выставляетъ страшную формулу "все позволено", и потому "все позволено", что нѣтъ ни Бога, ни безсмертія души. Въ могучей художественности того демоническаго нигилизма, которымъ Достоевскій наградилъ Ивана Карамазова, ясно видно, что великій писатель не хотѣлъ обезоружить врага. Широкій размахъ смѣлой мысли, вложенный Достревскимъ въ формулу Ивана Карамазова "все позволено", напоминаетъ грандіозностью отрицаній и смѣлостью дерзновенія философскаго бунтовщика нашего времени -- Ф. Ничше. Стремленіе Ничше "добыть свободу и сказать священное нѣтъ долгу", напугавшій однихъ и обрадовавшій другихъ грозный окрикъ: "ничего истиннаго, все позволительно", и многіе другіе афоризмы его точно взятъ изъ философіи "русскаго мальчика" Ивана Карамазова.
Недаромъ, съумѣвъ обругать и осмѣять почти всѣхъ великихъ представителей мысли, которыми гордится человѣчество, Ничше съ рѣдкимъ для него сочувствіемъ отмѣтилъ творенія Достоевскаго. Крайне сомнительно, сошлись ли бы эти два великіе моралиста, если бы имъ удалось столкнуться ближе {Достоевскій, конечно, не зналъ Ничше.}, но ясно, что геній Ничше угадалъ въ Достоевскомъ родственный ему геній. Объ этомъ когда-нибудь послѣ, а теперь отмѣтимъ только, что не выдерживаютъ своего бунта ни Раскольниковъ, ни его теоретикъ Иванъ, и этимъ косвенно укрѣпляютъ необходимость покаяннаго самообвиненія: надо принять міръ, проникнуться сознаніемъ своей великой задолженности, смириться и страдать, хотя бы никакого личнаго преступленія совершено не было. Дмитрій Карамазовъ, обвиненный въ убійствѣ не имъ убитаго отца, приходитъ благодаря этой катастрофѣ къ покаянію и къ желанію выстрадать свою грѣховность. Засыпая во время слѣдствія въ Мокромъ, онъ видитъ сонъ. Какъ я говорилъ уже, ему снится плачущее "дитё".