..."Допросъ свидѣтелей, наконецъ, окончился. Приступили къ окончательной редакціи протокола. Митя всталъ и перешелъ со своего стула въ уголъ, къ занавѣскѣ, прилегъ на большой, накрытый ковромъ хозяйскій сундукъ и мигомъ заснулъ. Приснился ему какой-то странный сонъ, какъ-то совсѣмъ не къ мѣсту и не ко времени. Вотъ онъ будто бы гдѣ-то ѣдетъ въ степи, тамъ, гдѣ служилъ давно, еще прежде, и везетъ его въ слякоть на телѣгѣ, на парѣ, мужикъ. Только холодно будто бы Митѣ, въ началѣ ноября и снѣгъ валитъ крупными мокрыми хлопьями, а падая на землю тотчасъ таетъ. И бойко везетъ его мужикъ, славно помахиваетъ, русая, длинная такая у него борода, и не то что старикъ, а такъ, лѣтъ будетъ пятидесяти, сѣрый мужичій на немъ зипунишко. И вотъ недалеко селеніе, виднѣются избы черныя-пречерныя, торчатъ только одни обгорѣлыя бревна; а при въѣздѣ выстроились на дорогѣ бабы, много бабъ, цѣлый рядъ, все худыя, испитыя, какія-то коричневыя у нихъ лица. Вотъ особенно одна съ краю, такая костлявая, высокаго роста, кажется, ей лѣтъ сорокъ, а, можетъ быть, и всего только двадцать, лицо длинное, худое, и на рукахъ у нея плачетъ ребеночекъ, и груди-то, должно быть, у ней такія изсохшія, и ни капли въ нихъ молока. И плачетъ, плачетъ дитя, и ручки протягиваетъ, голенькія, съ кулаченками, отъ холода совсѣмъ какія-то сизыя.
-- Что они плачутъ? Чего они плачутъ?-- спрашиваетъ, лихо пролетая мимо нихъ, Митя.
-- Дитё, -- отвѣчаетъ ему ямщикъ, -- дитё плачетъ. И поражаетъ Митю то, что онъ сказалъ по-своему, по-мужицки: "дитё", а не дитя. И ему нравится, что мужикъ сказалъ дитё: жалости будто больше.
-- Да отчего оно плачетъ? -- домогается, какъ глупый, Митя.-- Почему ручки голенькія, почему его не закутаютъ?
-- А иззябло дитё, промерзла одеженка, вотъ и не грѣетъ.
-- Да почему это такъ? Почуму?-- все не отстаетъ глупый Митя.
-- А бѣдные, погорѣлые, хлѣбушка нѣтути, на погорѣлое мѣсто просятъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, -- все будто еще не понимаетъ Митя, -- ты скажи: почему это стоятъ погорѣлыя матери, почему бѣдны люди, почему бѣдно дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не цѣлуются, почему не поютъ пѣсенъ радостныхъ, почему они почернѣли такъ отъ черной бѣды, почему не кормятъ дитё?
И чувствуетъ онъ про себя, что хоть онъ и безумно спрашиваетъ, и безъ толку, но непремѣнно хочется ему именно такъ спросить и что именно такъ и надо спросить. И чувствуетъ онъ еще, что подымается въ сердцѣ его какое-то никогда еще небывалое въ немъ умиленіе, что плакать ему хочется, что хочетъ онъ всѣмъ сдѣлать что-нибудь такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная изсохшая мать дитё, чтобъ не было вовсе слезъ отъ сей минуты ни у кого, и чтобы сейчасъ же, сейчасъ же это сдѣлать, не отлагая, несмотря ни на что, со всѣмъ безудержемъ Карамазовскимъ.
-- А и я съ тобой, я теперь тебя не оставлю, на всю жизнь съ тобой иду, -- раздаются подлѣ него милыя, проникновенныя чувствомъ слова Грушеньки. И вотъ загорѣлось все сердце его и устремилось къ какому-то свѣту, и хочется ему жить и жить, идти и идти въ какой-то путь, къ новому зовущему свѣту и скорѣе, скорѣе, теперь же, сейчасъ!