-- Что? Куда? -- восклицаетъ онъ, открывая глаза и садясь на свой сундукъ, совсѣмъ какъ-бы очнувшись отъ обморока, а самъ свѣтло улыбаясь. Надъ нимъ стоитъ Николай Парѳеновичъ и приглашаетъ его выслушать и подписать протоколъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Я хорошій сонъ видѣлъ, господа, -- странно какъ-то произнесъ онъ, съ какимъ-то новымъ, словно радостью озареннымъ лицомъ".
Этотъ сонъ, этотъ символъ плачущаго "дитё", какъ воплощеніе всѣхъ безвинныхъ страданій человѣческихъ, приводитъ Дмитрія Карамазова къ сознанію, что и помимо личной безпутной жизни, помимо мысленнаго посягательства на отца, онъ виноватъ, глубоко виноватъ въ чемъ-то гораздо большемъ, въ томъ, что плачетъ "дитё". Онъ и самъ понимаетъ это плачущее "дитё", какъ нѣкоторую аллегорію. И вотъ онъ рѣшается идти на крестъ страданій; "Господа, говоритъ онъ, готовясь отправиться въ тюрьму, всѣ мы жестоки, всѣ мы изверги, всѣ плакать заставляемъ людей, матерей и грудныхъ дѣтей, но изъ всѣхъ -- пусть ужъ такъ будетъ рѣшено теперь -- изъ всѣхъ я самый подлый гадъ! Пусть! Каждый день моей жизни я, бія себя въ грудь, обѣщалъ исправиться и каждый день творилъ все тѣ же пакости. Понимаю теперь, что на такихъ, какъ я, нуженъ ударъ, ударъ судьбы, чтобы захватить его, какъ въ арканъ, и скрутить внѣшнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я самъ собой! Но громъ грянулъ. Принимаю муку обвиненій и всенароднаго позора моего, пострадать хочу, и страданіемъ очищусь!"
Дмитрій Карамазовъ на почвѣ личнаго проступка, подъ вліяніемъ катастрофы, разразившейся надъ его головой, приходитъ уже къ всеобщему по каянію и сознанію своей виновности предъ всѣмъ и за все.
Такимъ образомъ, одни герои Достоевскаго приходятъ къ покаянному самообвиненію на почвѣ собственныхъ дерзновенныхъ попытокъ "преступить", таковъ Раскольниковъ, Дмитрій Карамазовъ и т. д.; другіе, какъ Алеша и братъ Зосимы, приходятъ къ тому же сознанію помимо какихъ бы то ни было личныхъ преступленій. Самъ же Ѳедоръ Михаиловичъ шелъ обоими путями... Свое глубокое покаянное чувство онъ вынесъ уже изъ Мертваго Дома, заключивъ свой геніальный разсказъ о немъ. выразительными словами, приведенными здѣсь въ эииграфѣ:
А кто виноватъ? То-то, кто виноватъ!
Этимъ мучительски-мучительнымъ вопросомъ онъ, какъ тонкой и острой иглой, ущемляетъ возмущенную созерцаніемъ "мертваго дома" душу читателя; сердце чуткаго читателя сжимается и ноетъ. Ему совѣстно, какъ совѣстно самому Достоевскому:-- эффектъ несомнѣнный.
Авторъ "Записокъ изъ мертваго дома" вызываетъ-таки въ концѣ концовъ у читателя чувство покаяннаго самообвиненія. Достоевскій заставляетъ его не только понять и простить необъятную сумму мученія и мучительства, сконцентрированную здѣсь, онъ еще возлагаетъ отвѣтственность за все это на совѣсть читателя, можетъ быть, и безъ того изстрадавшагося душой.
И вотъ мы имѣемъ теперь отвѣтъ Достоевскаго на вопросъ "кто виноватъ?" -- вопросъ, который является центральнымъ первомъ творческаго мышленія Достоевскаго. Въ результатѣ своихъ исканій онъ отвѣчаетъ на него принципомъ христіанскаго всепрощенія, осложненнымъ еще особымъ сложнымъ чувствомъ, которое я, теоретизируя его, назвалъ покаяннымъ самообвиненіемъ. Это покаянное самообвиненіе является глубочайшимъ проникновеніемъ въ сущность Христова ученія и внутренній смыслъ крестнаго страданія.
Дмитрій Карамазовъ, "принимающій муки всенароднаго позора своего, ибо "пострадать хочетъ и страданіемъ очиститься", Раскольниковъ, смиренно принимающій изъ рукъ Сони крестъ и цѣлующій оскверненную имъ землю, Алеша, лично безгрѣшный, но тоже желающій "мучиться", и, наконецъ, братъ Зосимы, провозглашающій, что "воистину всякій предъ всѣми и за все виноватъ," -- всѣ они по-своему принимаютъ крестъ, какъ мученическое искупленіе во всеобщемъ грѣхѣ, въ томъ необъятномъ грѣхѣ, котораго пріобщились они, принявъ міръ.
Давно-давно Христосъ въ своихъ крестныхъ мукахъ принесъ всеобщее покаяніе и искупленіе за грѣхъ ветхаго міра, Девятнадцать вѣковъ прошло съ тѣхъ поръ, но обаяніе искупляющаго страданія распятаго на крестѣ не угасло. Крестъ, какъ символъ покаяннаго мученичества за міръ, сіяетъ неугасающимъ свѣтомъ. Крестъ зоветъ къ себѣ чуткое сознаніе, ищущее разгадать міровую загадку: кто виноватъ?