К христианству он подошел с верою и благоговением, с надеждой и ожиданием. В противоположность Ницше и другим критикам -- отрицателям христианства, Розанов не занял здесь сразу дерзновенной позиции революционера, пришедшего разрушить старое до основания; он не казался даже смелым реформатором. Розанов сначала просто только вносит маленькую поправку, как бы восполняет недосмотр исторической интерпретации Христова учения. Далее, впрочем, он уже говорит о "новой концепции христианства", называет историческое христианство "неудавшимся христианством", но только "историческое" -- сущность же евангельской правды, христианство вообще все еще, по-видимому, с ним, он с именем Христовым на устах раскапывает свой клад. Он восстает, казалось бы, только против номинализма в христианстве. "Оно имело великих учителей, наставников, проповедников, всего более катехизаторов. Но оно не имело арфы и не выразилось в псалтири. Европейское человечество приняло "благую весть" на острие рассуждений и отнесло ее в академию, а не на умиление сердца и не понесло ее на струны. Вот секрет "тьмы", объявшей "свет", бессилия света и нашего печального fin de siХcle" {Истинный fin de siХcle, "В мире неясного и нерешенного", с. 42.}. "Мы поняли его (Евангелие), т. е. XIX веков понимали как некоторую систему мышления; как бого-"мысли е ", а не бого - "ощущение". Можно сказать, вопреки тысяче слов Самого Спасителя, мы все-таки взяли Евангелие умом и в ум, а не сердцем в сердце. Об этом говорят истории семи вселенских соборов и множества поместных западных, из которых многие продолжались семь, восемь и даже -- как Тридентский собор -- целых тридцать лет. Тридцать лет рассуждений! Но мы не ошибаемся, если, компактно охватив христианство, заметим, что все почти две тысячи лет европейское человечество рассуждало о Евангелии, над Евангелием, по поводу Евангелия, между тем как его можно ее почувствовать и исполнить". "Замечательно, -- продолжает Розанов несколькими строками далее, -- замечательно, что тогда как в словах евангелистов есть несогласованности или трудносогласимые места, в Лике Спасителя нет черт противоречивых -- Оно цельно и едино. Тут все вероисповедания сливаются, т. е. вероисповедных розниц не могло бы и возникнуть... если бы мы приняли к исповеданию всего Спасителя, а не помнили только тексты и их "разночтения". Что могла бы сказать тюбингенская школа перед Лицом Спасителя? Как бессильно рассыпался бы смех Вольтера! Да и вообще, кто в человечестве мог бы восстать против "поступающего" Спасителя, как "лжеименный разум" восставал и оспаривал Его "говорящего" или о Нем "говоривших" евангелистов. Вот тема для великого идеального движения XX века: разработка в музыкальных нотах того, что разрабатывали до сих пор механизмом памяти. Мы построили церковь исключительно в чертах точности и последовательности, почти юридической она стала, или мы "усиливаемся" ее сделать "хранителем", "консерватором" канонического права, почти в том смысле, как есть "консерваторы", "хранители" музеев, археологических и других. Тьма, так явно "объявшая" христианский мир, объяла вовсе не Лик Спасителя: как это могло бы быть с Лицом Божиим? Но она потому и объяла христианский мир, что он вовсе в себе не содержит этого Лица Божия, а лишь скудно и бледно содержит в памяти одни донесенные от него "Logoi". Таким образом, вовсе не почва христианства оскудела под человеком, но собственно "выпахались" и "не рождают" более те способности человеческие, которые непрерывно, две тысячи лет, все одни и те же применялись к нему. "Ум" христианский, "рассуждение" христианское исчерпаны и, быть может, истощены; сердце христианское, порыв христианский, музыка души христианской не пробуждена, и она может бесконечно жить и бесконечно, кажется, может сотворить..." {Там же, с. 44.}. Так думал Розанов на заре своих исканий, в начальных точках зарождения своего критического отношения к христианству. С Христом он идет в таинственную темь зовущих его глубин жизни... "Дать почувствовать семью как ступень поднятия к Богу" {В предисловии ко второму изданию книги "В мире неясного и нерешенного", 1904 г.} -- так определяет он свою задачу в дальнейших изысканиях, в углублениях и истончениях своего миросозерцания. "К Богу", но к какому Богу?

Даны две заповеди, обе одинаково божественны, обе в евангелии, обе от Христа: брак и девство, плоть святая, благословенная, и плоть грешная, распятая. "Есть религия Голгофы; но может быть и религия Вифлеема; есть религия "пустыни", "Петрова камня", но есть и религия "животных стад", окружавших "ясли", и многодумных "волхвов с Востока", пришедших в Вифлеем поклониться исполнению каких-то своих чаяний. Гроб есть второе житие человека, за коим начинается поздняя бесконечность; но и колыбель есть его первое житие, и ему также предшествует ранняя бесконечность. Мы подходим к фундаменту религии и наблюдаем, что их -- два: за гробом, перед рождением. Там и здесь -- "тот свет". Мы их предчувствуем, предчувствовал и Гамлет:

...умереть -- уснуть.

Но если сон виденья посетят?

Однако есть иной стих: о предвременных видениях души, о доземных, выслушанных ею "песнях", памятью коих жива и бывает утешена она на земле!

Он душу младую в объятиях нес

Для мира, печали и слез.

. . . . . . . . . . . . . .

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов