Сомнѣваясь во всемъ, Ницше усомнился и въ необходимости истины для человѣка. Предпринимая свою гигантскую попытку переоцѣнки всѣхъ цѣнностей, онъ, естественно, поставилъ вопросъ о цѣнности истины. "Допустимъ, -- говоритъ онъ, -- мы захотѣли истины. Зачѣмъ не лжи? неувѣренности? даже незнанія?" Чѣмъ истина лучше лжи? Въ дѣйствительной цѣнности истины, въ нужности ея для человѣка сомнѣвается и Максимъ Горькій. "Ложь, -- говоритъ одинъ изъ героевъ его наиболѣе философски настроенныхъ разсказовъ, -- нельзя называть вредной, поносить ее всячески, предпочитать ей истину... еще неизвѣстно вѣдь, что она такое, эта истина; никто не видалъ ея паспорта и, можетъ быть, она, по предъявленіи документовъ, чортъ знаетъ, чѣмъ окажется"...
Чрезъ всѣ произведенія Горькаго красною нитью проходитъ своеобразная философія лжи; поэзія его -- поэзія "насъ возвышающихъ обмановъ", красивыхъ вымысловъ, очаровательныхъ иллюзій, грезъ и "сновъ золотыхъ". Устами своихъ героевъ Горькій вырисовываетъ сложные художественные узоры увлекательной апологіи лжи. Узоры эти иногда бываютъ очень изящны и тонки; сверкая пышнымъ богатствомъ красокъ сочной художественной кисти Горькаго, они носятъ на себѣ слѣды глубокой мысли, а иногда, грубые, аляповатые, они задорно топорчатся и раздражаютъ зрѣніе угловатостью формъ, маркостью цвѣтовъ, чрезмѣрной красочностью... Напомнимъ нѣкоторые изъ нихъ.
Вотъ съ какими рѣчами заставляетъ Горькій обращаться своего "читателя" къ писателю: "Твое перо слабо ковыряетъ дѣйствительность, тихонько ворошитъ мелочи жизни, и, описывая будничныя чувства будничныхъ людей, ты открываешь ихъ уму, быть можетъ, и много низкихъ истинъ; но можешь ли ты создать для нихъ хотя бы маленькій. возвышающій душу обманъ?.. {Курсивъ неоговоренный -- вездѣ мой.} Нѣтъ! ты увѣренъ, что это полезно рыться въ мусорѣ будней и не умѣть находить въ нихъ ничего, кромѣ печальныхъ крошечныхъ истинъ, устанавливающихъ только то, что человѣкъ золъ, глупъ, безсиленъ и жалокъ одинъ и самъ по себѣ"... И вотъ "мы, -- говоритъ тотъ же читатель, -- кажется, снова хотимъ грезъ, красивыхъ вымысловъ, мечты и странностей, ибо жизнь, созданная нами, блѣдна красками, тускла, скучна!.. Дѣйствительность, которую мы когда-то горячо хотѣли перестроить, сломила и смяла насъ... Что же дѣлать? Попробуемъ, быть можетъ, вымыселъ и воображеніе помогутъ человѣку подняться ненадолго надъ землей и снова высмотрѣть на ней свое мѣсто, потерянное имъ! Потерянное, не правда ли? Вѣдь человѣкъ теперь не царь земли, а рабъ жизни, -- утратилъ онъ гордость своимъ первородствомъ, преклоняясь передъ фактами"...
О томъ же, но несравненно откровеннѣе, циничнѣе говоритъ "Проходимецъ"; онъ говоритъ съ самоупоеніемъ, смакуя свое философствованіе, -- черта, свойственная очень многимъ героямъ Горькаго, которые очень любятъ съ восхищеніемъ оглядываться на себя и часто въ самые неподходящіе моменты. "Врать умѣючи -- высокое наслажденіе, скажу я вамъ. Если врешь и видишь, что тебѣ вѣрятъ, -- чувствуешь себя приподнятымъ надъ людьми; а чувствовать себя выше людей -- удовольствіе рѣдкостное! Овладѣть ихъ вниманіемъ и мыслить про себя: "дурачье"! А одурачить человѣка всегда пріятно. Да и ему, человѣку-то, тоже вѣдь пріятно слышать ложь, пріятную ложь, которая гладитъ его по шерсткѣ! И, можетъ быть, всякая ложь -- хороша, или же, наоборотъ, все хорошее -- ложь. Едва ли на свѣтѣ есть что-нибудь, болѣе стоющее вниманія, чѣмъ разныя людскія выдумки: мечты, грезы и прочее такое". Въ "Мѣщанахъ" Терентій Богословскій самую цѣнность добра выводитъ изъ его лживаго происхожденія. Ложь даетъ цѣну добру. "Зло есть качество, прирожденное вамъ и потому малоцѣнное. Добро вы сами придумали; вы страшно дорого платили за него, и потому оно есть драгоцѣнность, рѣдкая вещь, прекраснѣе которой нѣтъ на землѣ ничего". Тѣ же мысли на разные лады высказываютъ у Горькаго люди различнаго душевнаго склада и общественнаго положенія. Необходимость, цѣнность лжи тамъ, гдѣ правда жизни не удовлетворяетъ, гдѣ она скучна, блѣдна, безцвѣтна, -- защищаетъ Коноваловъ. Красивыми вымыслами упивается Варенька Олесова, пылкій идеалистъ Венковскій, діаконъ въ "Бывшихъ людяхъ", тетка Анфиса въ повѣсти "Ѳома Гордѣевъ", Яковъ въ повѣсти "Трое" и т. д. Ради красоты вымысла, чтобы "пробудить вѣру и надежду", солгалъ маленькій, жалкій чижъ въ сказкѣ "О чижѣ, который лгалъ, и о дятлѣ, любителѣ истины". На цѣлительной, оживотворяющей силѣ лжи построенъ цѣликомъ разсказъ "Болесь", (то же, что Настя въ пьесѣ "На днѣ"); тѣ же мотивы слышатся въ прекрасномъ разсказѣ "Двадцать шесть и одна"... Та же красивая ложь вдохновляетъ и самого Горькаго въ его разсказахъ о сказочно сильныхъ людяхъ съ могучими страстями, о всѣхъ этихъ Раддахъ, Лойкахъ Зобарахъ; сюда же относятся всѣ сказки "Старухи Изергиль", маленькій разсказъ, не вошедшій въ первыя изданія, "Ханъ и его сынъ", и другіе. Но апоѳезомъ философіи лжи Горькаго, ея завершеніемъ и объясненіемъ является замысловатая фигура странника Луки въ пьесѣ "На днѣ".
Лука, появляясь на днѣ, сталкивается лицомъ къ лицу со страшнымъ трагизмомъ жизни. Предъ нимъ открывается рядъ трагическихъ положеній, положеній, изъ которыхъ нѣтъ выхода; по крайней мѣрѣ, при существующихъ условіяхъ общественной, душевной, вообще земной жизни, при существующей власти дѣйствительности и ея законовъ, нѣтъ выхода индивидуальнаго для каждой данной, однажды живущей личности: умирающая чахоточная Анна, безнадежно погибшая, засосанная дномъ, проститутка Настя, воръ по происхожденію, стоящій на дорогѣ къ убійству, Васька Пепелъ и т. д. Этотъ трагизмъ внѣшнихъ положеній обитателей ночлежки, безвозвратно опустившихся на дно жизни, еще болѣе усиливается характерной для послѣднихъ произведеній Горькаго атмосферой, густо насыщенной философскими проблемами, безпокойствомъ о жизни, о правѣ, о человѣкѣ, о Богѣ... Загадка человѣческаго существованія, загадка смысла жизни обострена здѣсь до послѣдней степрни и трагически обнажена. Люди болѣютъ здѣсь отъ голода, отъ неустройствъ жизни, заброшенности и ненужности; но еще болѣе они болѣютъ и мучаются -- отъ голода духовнаго, отъ неутоленной идейной жажды осмыслить жизнь, отъ тоски по правдѣ, по нравственному успокоенію, отъ душевной пустоты, отъ мучительнаго, ноющаго сознанія безсмыслицы жизни вообще... Бывшіе люди Горькаго, обитатели дна, какъ и вообще его босяки, -- философы по преимуществу. И вотъ въ эту-то гущу тревожныхъ, неразрѣшенныхъ, наболѣвшихъ проблемъ философіи, религіи, морали, въ это жерло проклятыхъ вопросовъ -- попадаетъ странникъ Лука. Авторъ сознательно ставитъ его въ это въ высшей степени отвѣтственное положеніе. И Лука съ голыми руками подходитъ къ сфинксу; съ громадностью своей задачи онъ думаетъ справиться очень простымъ средствомъ: средство это -- ложь, баюкающая, ласкающая, "хорошая ложь, которая гладитъ по шерсткѣ"... Не имѣя въ своемъ распоряженіи реальныхъ средствъ для борьбы съ силой факта, со страшной властью жестокой дѣйствительности, Лука хочетъ перехитрить силу факта, обойти его, создать иную дѣйствительность, дѣйствительность мечты, вымысла, сказки, обмана и самообмана. Онъ хочетъ переселить несчастнаго, страдающаго, безнадежно задавленнаго жизнью человѣка въ міръ призраковъ, красивыхъ иллюзій радостныхъ фантазій, заставить его жить грезами и снами, и въ этомъ новомъ мірѣ, въ этой новой реальности, онъ хочетъ сдѣлать невозможное возможнымъ, желаемое -- существующимъ, а существующее -- призракомъ, обманомъ. Лука стремится оболгать дѣйствительность, расцвѣтить, раскрасить ее міромъ грезъ и иллюзій. Для актера Лука создаетъ фантастическій міръ, лѣчебницу-мечту, "всего въ полуверстѣ отъ края свѣта": тамъ ждетъ его возрожденіе, новая жизнь... Для умирающей чахоточной Анны Лука тоже открываетъ міръ мечты, но другой уже міръ. "Смерть -- она все успокоитъ... Она для насъ ласковая".-- "А какъ тамъ -- тоже мука?" спрашиваетъ умирающая... "Ничего не будетъ! Ничего! Ты -- вѣрь! Спокой и больше ничего! Призовутъ тебя къ Господу и скажутъ: Господи, погляди-ка, вотъ пришла раба Твоя Анна"... И Лука подробно раскрываетъ, какъ встрѣтятъ Анну у Господа... Радужной дымкой свѣтлыхъ иллюзій Лука пытается обвѣять также и жизнь другихъ обитателей ночлежки... Привѣтствуетъ онъ пестро-накрашенную фантазію, которую создаетъ себѣ изъ книжки "Роковая любовь" несчастная Настя, уставшая жить дѣйствительностью, ужасной дѣйствительностью: "Я вѣрю! Твоя правда, а не ихняя... Коли ты вѣришь! была у тебя настоящая любовь... значитъ, была она, была!".... Даже полицейскаго Медвѣдева онъ не забываетъ приласкать, впрочемъ -- самымъ грубымъ обманомъ, постоянно называя его ундеромъ. "Хоть... я еще не совсѣмъ... ундеръ", -- пробуетъ не вѣрить Медвѣдевъ, но сила лжи побѣждаетъ и его... Всѣхъ, всѣхъ пытается Лука убаюкать обаяніемъ чарующей лжи, ласковымъ шопотомъ возвышающихъ обманомъ и самообмановъ, всѣхъ пытается поднять на призрачныя высоты раскрашенной реальности...
Господа! Если къ правдѣ святой
Міръ дорогу найти не сумѣетъ,
Честь безумцу, который навѣетъ
Человѣчеству сонъ золотой.
И вотъ Лука, по манію автора, является такимъ безумцемъ, пришедшимъ усыпить сномъ золотымъ то безнадежно-заброшенное, болящее человѣчество, которое собралось въ ночлежкѣ Костылева... При томъ же не въ подлинномъ смыслѣ "безумцемъ" Беранже, глубоко правдивымъ и истинно вѣрующимъ, а инымъ сознательнымъ, безумцемъ, искусственно безумствующимъ. Онъ принесъ свою ласкающую, красиво убаюкивающую ложь, чтобы утѣшить невыносимыя муки этихъ страдальцевъ, этихъ людей безысходнаго горя, безысходной муки. Но, всматриваясь въ поведеніе Луки, вдумываясь въ его бойкія, складныя рѣчи, изреченія и прибаутки, хочется проникнуть въ святая святыхъ Луки, туда, за этотъ внѣшній покровъ неумолкающей, безостановочной душеспасительной лжи, проникнуть въ сердце этого замысловатаго старичка, раскрыть его душу, понять правду его лжи, ея смыслъ...