Что же, на самомъ дѣлѣ, "всякая ложь хороша, или же, наоборотъ, все хорошее -- ложь?" Желанье заглянуть въ душу Луки является и у обитателей дна. "Слушай, старикъ: Богъ есть?" спрашиваетъ его въ упоръ Васька Пепелъ. "Лука молчитъ, улыбается". Пепелъ снова повторяетъ свой вопросъ: "Ну? Есть? Говори!.." -- "Коли вѣришь, есть; не вѣришь -- нѣтъ... Во что вѣришь, то и есть"... Этой многозначительной формулой, отрицающей и нацѣло уничтожающей самый объектъ вѣры, значительно расширяется смыслъ лжи Луки. Если въ отношеніи актера, Анны, Насти его ложь вызывается условностью положенія, подобно лжи доктора у постели безнадежно умирающаго больного, то въ отвѣтѣ Луки Пеплу о Богѣ и вѣрѣ она подсказывается уже несравненно болѣе широкими философскими основаніями. "Нечего сказать человѣку, которому улыбается смерть: ничего не скажешь ему такого, что возвратило бы въ душу его любовь къ жизни", -- такъ, между прочимъ, говорриъ Горькій въ небольшомъ и красивомъ разсказѣ "Ханъ и его сынъ". Но Лука показываетъ, что человѣка въ такомъ положеніи можно обмануть, или, вѣрнѣе, заставить его обмануться. И это тѣмъ легче, что -- скажемъ съ оттѣнкомъ парадокса -- человѣкъ въ правдѣ лжетъ, а во лжи правъ бываетъ; всякая ложь -- правда, потому что правда -- ложь... Вотъ какую мысль носитъ на остріѣ своего остроумія формула Луки. Быть можетъ, лучше было бы назвать эту ложь болѣе мягкимъ словомъ -- "выдумка". Философія "возвышающихъ душу обмановъ" Горькаго есть философія выдумки прежде всего. Такъ именно и опредѣляетъ предметъ философіи одинъ изъ наиболѣе компетентныхъ въ этомъ дѣлѣ героевъ Горькаго, Тетеревъ въ "Мѣщанахъ". Онъ даже противополагаетъ эту выдумку -- лжи: "Только философствуя человѣкъ не лжетъ, ибо, философствуя, онъ просто выдумываетъ".
Но всмотримся ближе въ ложь, или выдумку Луки и, быть можетъ, намъ удастся понять правду его выдумки.
Въ послѣднемъ актѣ, когда Сатинъ встаетъ на защиту Луки, онъ раскрываетъ смыслъ его ученія и поведенія. Какъ увидимъ дальше, точка зрѣнія самого Сатина, его красивыя, умныя и гордыя слова, по какой-то странной ироніи, вложенныя за минуту передъ тѣмъ Горькимъ въ пьяныя уста, -- не только ничего общаго не имѣютъ съ ученіемъ Луки, но прямо противорѣчатъ ему. Ложь Луки на каждомъ шагу противорѣчитъ правдѣ Сатина о человѣкѣ. Вотъ какъ объясняетъ Сатинъ ложь старика: "Старикъ -- не шарлатанъ! Что такое правда? Человѣкъ -- вотъ правда! Онъ это понималъ... вы -- нѣтъ! Вы тупы, какъ кирпичи... Я -- понимаю старика. Онъ вралъ... но это изъ жалости къ вамъ, чортъ васъ возьми! Есть много людей, которые лгутъ изъ жалости къ ближнему... Я -- знаю! я читалъ!.. Есть ложь утѣшительная, ложь примиряющая... Ложь оправдываетъ ту тяжесть, которая раздавила руки рабочаго... и обвиняетъ умирающаго съ голода... Я знаю ложь!. Кто слабъ душой... и кто живетъ чужими соками, -- тѣмъ ложь нужна... Однихъ она поддерживаетъ, другіе прикрываются ею... А кто самъ себѣ хозяинъ... кто независимъ и не жретъ чужого, -- зачѣмъ тому ложь? Ложь -- религія рабовъ и хозяевъ... Правда -- Богъ свободнаго человѣка"...
Лука "понималъ правду", -- она въ человѣкѣ; Сатинъ "понимаетъ старика", -- онъ лгалъ ради человѣка, изъ "жалости" къ нему. Но ложь нужна тѣмъ, кто "слабъ душой", кто "жретъ чужое". Не знаю, Лука и Сатинъ считаютъ ли себя свободными отъ упрека въ слабости души и въ жизни на чужой счетъ, -- считаетъ ли ихъ Горькій свободными отъ этихъ подозрѣній; но во всякомъ случаѣ они для себя не хотятъ лжи, не хотятъ ни "поддерживаться", ни "прикрываться" ею... Ложь -- "религія рабовъ", она -- для тѣхъ, для людей, безнадежно страдающихъ на днѣ жизни, для человѣчества, которому остается только навѣять сонъ золотой. Удѣлъ Сатина, Луки, не тотъ: ихъ правда -- Богъ свободнаго человѣка; они могутъ смѣло смотрѣть въ страшные глаза жизни, не убаюкивать себя грезами и снами, не прятаться подъ страусово крыло душеспасительной лжи. "Человѣкъ можетъ вѣрить и не вѣрить... это его дѣло! Человѣкъ свободенъ... онъ за все платитъ самъ: за вѣру, за невѣріе, за любовь, за умъ. Человѣкъ за все заплатитъ самъ и потому свободенъ!" Но свободный человѣкъ бодрствуетъ; для него нужна, для него выносима правда; онъ можетъ оставаться наединѣ со страшнымъ трагизмомъ жизни, онъ вынесетъ ее, ему все позволено; а оно, человѣчество, они, люди, пусть спятъ и видятъ сны, пусть питаются ложью и вымысломъ, -- имъ ложь нужна... Изъ жалости къ нимъ -- ихъ нужно убаюкать...
Такимъ образомъ, въ словахъ и дѣлахъ Луки проводится своеобразная двойная мораль, напоминающая двойную мораль Ницше или Раскольникова Достоевскаго: одна -- для себя, для избранныхъ, для "человѣка", или сверхчеловѣка, другая -- для нихъ, для толпы, для всякаго. Одни -- свободны, имъ "все позволено", потому что они могутъ вынести ужасъ этого религіозно-нравственнаго нигилизма, могутъ за свой собственный страхъ и рискъ посчитаться съ нимъ, глянуть истинѣ прямо въ глаза, понимая, что она есть ложь... Другимъ же -- нельзя вкушать отъ этого древа познанія добра и зла; обнаженный трагизмъ жизни имъ не по плечу, имъ не слѣдуетъ знать его, имъ нужна ложь, маскирующая пустоту жизни, правду свободнаго человѣка, свободнаго ни во что не вѣрить. Ницшеанскій элементъ въ философіи лжи Луки, двойственный характеръ его морали, раздвоеніе возвышеннаго культа "человѣка" сказывается и въ характерѣ его воззрѣній на смыслъ человѣческой жизни.
Загадка человѣческаго существованія давно занимаетъ вниманіе Горькаго; давно онъ въ своихъ произведеніяхъ доискивается смысла жизни человѣка, хочетъ понять ея цѣль. Вспомнимъ кое-что изъ этихъ поисковъ. "Въ совершенствованіи человѣка -- смыслъ жизни"... импровизируетъ "Проходимецъ".-- "Ну, я этого не понимаю; вотъ въ совершенствованіи дерева смыслъ ясенъ: оно усовершенствуется до пригодности въ дѣло, и его употребятъ на оглоблю, на гробъ или еще на что-нибудь полезное для человѣка"... Ѳома Гордѣевъ въ своихъ тоскованіяхъ и блужданіяхъ, не умѣя осмыслить жизни человѣка и теряясь въ догадкахъ, однажды разсуждаетъ, между прочимъ, такъ: "Рѣка течетъ, чтобы по ней ѣздили, дерево растетъ для пользы, собака -- домъ стережетъ... Всему на свѣтѣ можно найти оправданіе! А люди -- какъ тараканы, совсѣмъ лишніе на землѣ!.. Все для нихъ, а они для чего? Ага?! Въ чемъ ихъ оправданіе? Ха-ха!" Такъ разсуждалъ Ѳома о назначеніи человѣка. Были у Горькаго и такія минуты, когда онъ, не умѣя указать другой, болѣе осмысленной цѣли жизни, полагалъ ее въ самой силѣ стремленій. "Смыслъ жизни въ красотѣ и силѣ стремленія къ цѣлямъ, и нужно, чтобы каждый моментъ бытія имѣлъ свою высокую цѣль". Или еще вотъ въ повѣсти "Ѳома Гордѣевъ" характерный разговоръ Ѳомы съ крестнымъ Маякинымъ подъ впечатлѣніемъ смерти отца.
" -- Зачѣмъ умирать надо?-- тихо спросилъ Ѳома.
Крестный съ сожалѣніемъ взглянулъ въ лицо ему, почмокалъ губами и сказалъ:
-- Умный человѣкъ вотъ этого никогда не спроситъ. Умный человѣкъ самъ видитъ, что ежели рѣка, такъ она течетъ куда-нибудь... И -- кабы она стояла, то было бы болото...
-- Зря вы насмѣхаетесь... угрюмо сказалъ Ѳома.-- Море тоже вотъ никуда не течетъ.