-- Оно всѣ рѣки принимаетъ въ себя... и бываютъ въ немъ сильныя бури... Такъ же и житейское море отъ людей питается волненіемъ... А смерть обновляетъ воды его... дабы не протухло... Какъ люди ни мрутъ, а ихъ все больше становится.
-- Что изъ этого? Отецъ-то умеръ...
-- И ты умрешь...
-- Такъ какое мнѣ дѣло, что людей больше прибываетъ?-- тоскливо усмѣхнулся Ѳома.
-- Э-эх-хе!-- вздохнулъ Маякинъ, -- И никому до этого дѣла нѣтъ... Вотъ и штаны твои также разсуждаютъ: "Какое намъ дѣло до того, что на свѣтѣ всякой матеріи сколько угодно? Но ты ихъ не слушаешь: износишь да и бросишь?.."
Въ ученіи Луки существованіе человѣка осмысливается идеей "лучшаго человѣка".
"-- Однажды я спросилъ его, -- разсказываетъ Сатинъ о Лукѣ: -- Дѣдъ, зачѣмъ люди живутъ?.. "А для лучшаго люди-то живутъ, милачокъ! Вотъ, скажемъ, живутъ столяры и все -- хламъ-народъ... И вотъ отъ нихъ рождается столяръ... такой столяръ, какого подобнаго и не видала земля: всѣхъ превысилъ, и нѣтъ ему въ столярахъ равнаго. Всему онъ столярному дѣлу свой обликъ даетъ... и сразу дѣло на двадцать лѣтъ двигаетъ... Также и всѣ другіе... слесаря тамъ... сапожники и прочіе рабочіе люди... и всѣ крестьяне... и даже господа -- для лучшаго живутъ! Всякъ думаетъ, что для себя проживаетъ, анъ, выходитъ, что для лучшаго!.. по сто лѣтъ... а можетъ, и больше для лучшаго человѣка живутъ!"
Здѣсь говорится уже совершенно не то, что хочетъ сказать самъ Сатинъ своей фигурой человѣка въ воздухѣ. Здѣсь у Луки не "ты, я, они, старикъ, Наполеонъ, Магометъ... въ одномъ", а одинъ или нѣкоторые, или, наконецъ, нѣчто лучшее -- надъ всѣми. Человѣкъ, какъ самостоятельная моральная цѣнность, -- здѣсь превзойденъ; христіанская демократическая идея всечеловѣчества замѣнена ницшеанской аристократической идеей лучшаго, Uebermensch'а, изрѣдка нарождающагося, для котораго по сто лѣтъ и больше живутъ. "Я учу васъ сверхчеловѣку: человѣкъ есть нѣчто, что должно быть превзойдено", исповѣдалъ Ницше. Передъ лицомъ идеи о "лучшемъ человѣкѣ", какъ конечной цѣли и высшей цѣнности, -- Ѳома Гордѣевъ не могъ бы уже съ злорадствомъ отчаянія, -- не весьма, впрочемъ, остроумно -- сравнивать людей съ тараканами. "Все для нихъ, а они для чего? А они "для лучшаго, милачокъ, живутъ", успокаиваетъ его странникъ Лука...
Рѣчи Сатина о человѣкѣ -- правдѣ говорятъ уже совсѣмъ о другомъ, но, по какому-то странному смѣшенію понятій, но мысли автора и во мнѣніяхъ большинства критиковъ, Сатинъ, произнося эти слова, какъ бы толкуетъ смыслъ лукаваго ученія старика... Ранѣе, въ другихъ мѣстахъ произведеній Горькаго, этотъ строй идей, подчиняющій человѣка чему-то высшему, выше его стоящему, какой-то сверхчеловѣческой, или вышечеловѣческой цѣнности, -- проводился еще рѣшительнѣе и рѣзче. Горькій, въ самомъ дѣлѣ, повторяя Ницше, -- сознательно или безсознательно, все равно, -- соприкасается съ нимъ также и въ наиболѣе отрицательныхъ, захватанныхъ пунктахъ его философіи, въ ученіи о сверхчеловѣкѣ.
Ницше хотѣлъ добыть жизнелюбивый оптимизмъ и успокоиться на немъ, хотѣлъ создать культъ человѣкобога и возвеличить его цвѣтами своей поэтической философіи; но великому страдальцу мысли не удалось добыть страстно искомаго, примиряющаго спокойствія въ мірѣ имъ созданныхъ идей; человѣко-богъ, избавитель, только мучилъ его, но не примирялъ съ жизнью; величавый оптимизмъ божественнаго успокоенія аморальнаго состоянія по ту сторону добра и зла -- только дразнилъ усталое воображеніе, но не давался. Горькому же все это дается легче: этотъ оптимизмъ, это примиреніе со стихіей жизни, это восхищенное поклоненіе человѣко-богу. Онъ легче справляется съ трагизмомъ жизни, заволакивая его радужной дымкой своей убаюкивающей философіи красивой душеполезной лжи, философіи "маленькихъ, возвышающихъ душу обмановъ", міромъ грезъ и иллюзій, въ которыя, какъ показываетъ полуницшеанская, полуіезуитская философія Луки, свободному человѣку можно по желанію "вѣрить и не вѣрить"... Ницше смотритъ на человѣка со всей его долгой и мучительной исторіей, какъ на мостъ, ведущій въ царство лучшаго, чѣмъ человѣческое, въ царство сверхчеловѣка, для котораго все остальное человѣчество -- только болѣе или менѣе удобное подножіе. Лука призываетъ человѣчество жить "по сто и больше лѣтъ" для "лучшаго человѣка", для столяра, который "всѣхъ превысилъ, и нѣтъ ему въ столярахъ равнаго". А чтобы оно, это человѣчество, обращенное въ средство для высшихъ цѣлей, не чувствовало нѣкотораго обиднаго комизма своего положенія, участливый старикъ попытается навѣять на него золотые сны своихъ сказокъ, попытается убаюкать его въ сладкихъ грезахъ и иллюзіяхъ; онъ заботливо вспрыснетъ болѣющему человѣчеству подъ кожу сыворотку "маленькихъ, возвышающихъ душу обмановъ", и тогда жестокая, ужасная дѣйствительность будетъ уже нечувствительма; несчастное, обойденное человѣчество, подогрѣтое опьяняющимъ, сладкимъ дурманомъ хитраго старика, потеряетъ чувствительность, перестанетъ сознавать само себя, перестанетъ и мучиться. Пусть "думаетъ, что для себя проживаетъ, анъ, выходитъ, что для лучшаго!"... Пусть тѣшится, чѣмъ хочетъ, все равно -- оно безсознательно унавозитъ историческую почву; пусть вѣритъ во что вздумается, -- "быть можетъ, всякая ложь хороша или, наоборотъ, все хорошее ложь". Такъ хочетъ Лука облегчить муки родовъ "лучшаго человѣка" будущаго изъ темныхъ глубинъ ужаснаго дна современной жизни.