Да, Горькій и въ "Лукѣ" близокъ къ Ницше, но не къ суровому Ницше, бравирующему своей жестокостью, съ болью и наслажденіемъ боли выставляющему ее напоказъ. Горькій русскій Ницше -- жалостливый къ человѣку, но все же въ жалости своей обратившій его въ средство, въ мостъ -- для "лучшаго человѣка"; человѣкъ и человѣчество и здѣсь, какъ у Заратустры, -- превзойдены. Правда, изъ-за золотыхъ далей, изъ-за широкихъ горизонтовъ будущаго, въ виду далекаго "лучшаго человѣка" -- Лука Горькаго не забываетъ и близкое, конкретное человѣчество: онъ заботливо печется о немъ, пытаясь устроить его благосостояніе съ помощью различныхъ успокаивающихъ обмановъ и благонамѣренныхъ симуляцій. Онъ полонъ жалости къ человѣчеству, но формы проявленій этой жалости не всегда гармонируютъ съ его собственными поученіями о томъ, что надо уважать человѣка. Лука много разъ говоритъ объ уваженіи, онъ учитъ "уважать человѣка", но самъ укрываетъ человѣка отъ самого себя, усыпляетъ его, убаюкиваетъ, заговариваетъ. Лука обманываетъ человѣка изъ уваженія къ нему, къ его человѣческому достоинству, -- вотъ горькая иронія дѣлъ странника надъ его словами! Уважать изъ жалости!! "Надо уважать человѣка!.. Не жалѣть... не унижать его жалостью... уважать надо", -- такъ говоритъ Сатинъ, поясняя смыслъ ученія странника; а кажется, что онъ смѣется надъ нимъ... А разсказъ Луки, который какъ-то не хочется воспроизводить здѣсь и конфузно слышать на сценѣ и даже читать въ книгѣ, -- разсказъ о томъ, какъ заставилъ онъ двухъ голодныхъ бродягъ пороть другъ друга!.. "Жалѣть людей надо!" говоритъ Лука, и вотъ этотъ его разсказъ о томъ, какъ онъ заставилъ бродягъ пороть другъ друга, -- долженъ иллюстрировать общее положеніе: "Во-время человѣка пожалѣть... хорошо бываетъ"... "Надо уважать человѣка!" Нѣтъ, надо просто щадить вкусъ читателя и не портить его такими картинками въ мелодраматическомъ вкусѣ. Удивительно, что отъ такихъ антихудожественныхъ душковъ Горькій несвободенъ даже теперь, на высотѣ своей славы...
"Человѣкъ выше сытости", и это, какъ выводъ изъ ученія и поведенія Луки, звучитъ также странно, обидно-иронически, какъ и слова объ уваженіи человѣка. Странникъ именно сытость и хочетъ дать изстрадавшемуся, заблудившемуся, недовольному человѣчеству -- своеобразную, идеальную, или, лучше сказать, лже-идеальную, нездоровую, обманчивую сытость, потому что покоится она на лжи. Чтобы утолить жажду духовныхъ запросовъ человѣка, Лука никакіе идеалы не считаетъ плохими; все хорошо, чтобы залить эту неугасимую жажду; "во что вѣришь, то и есть"... Странникъ Горькаго -- идеалистъ, не вѣрующій ни въ какіе идеалы, но понимающій ихъ жизненную, практическую силу успокоенія и отдохновенія, поэтому онъ -- лже-идеалистъ. Онъ дѣлаетъ томящемуся отъ духовнаго зноя человѣчеству своеобразную прививку, прививку факта, дѣйствительности, заставляя его не ощущать боли этой дѣйствительности, переживать ее какъ бы подъ хлороформамъ.
Если бы какой-нибудь художникъ захотѣлъ въ символистистической картинѣ изобразить сущность идеи Горьковскаго "дна", онъ долженъ былъ бы на темномъ-темномъ фонѣ нарисовать безпросвѣтно-мрачное подземелье, а въ этомъ подземельи помѣстить фигуру истязуемаго человѣка, символизирующую человѣчество: его мучаютъ всѣми возможными на землѣ муками и пытками, надъ нимъ надругаются всѣми возможными надругательствами; а на лицѣ этого мучимаго, униженнаго человѣка, этой жертвы пытокъ и надругательствъ, вмѣсто страдальческаго, мученическаго, болезненно-искаженнаго выраженія, играетъ радостная, блаженная улыбка внутренняго просвѣтлѣнія: у него уничтожена чувствительность; онъ спитъ, обвѣянный очаровательной атмосферой лжи, спитъ и видитъ золотые сны...
Лука хочетъ построить жизнь человѣчества на вѣрѣ, но въ основѣ этой вѣры, или, точнѣе, проповѣди вѣры, лежитъ глубокое невѣріе; вѣра для другихъ, самъ же старикъ -- человѣкъ невѣрующій. Вѣра въ его философской концепціи -- это внѣшнее крѣпило, которымъ онъ хочетъ спасти человѣчество отъ гибели, заставить его перестать страдать, укрывъ отъ ужасовъ дѣйствительности. Лука не имѣетъ, подобно Ницше, жестокой смѣлости открыто отдать весь этотъ "хламъ-народъ" на сломъ, на удобреніе почвы для произрастанія "такого столяра, какого подобнаго и не видала земля", этого свободнаго сверхчеловѣка; онъ хочетъ облегчить муки родовъ "лучшаго человѣка", увлекая человѣчество въ міръ своихъ сказокъ: "во что вѣришь, то и есть"... Въ глубинѣ призыва къ вѣрѣ хитраго странника таится ужасное, смѣющееся невѣріе, изъ-за этихъ призывовъ къ вѣрѣ, изъ-за лже-идеалистической проповѣди выглядываетъ бритое лицо іезуита; но сухія, суровыя черты іезуитскаго лица здѣсь смягчены, сглажены ласковой сострадательностью, жалостливой, человѣколюбивой мягкостью русскаго человѣка.
Въ сложномъ переплетѣ основныхъ идейныхъ нитей, вылетенныхъ въ художественно-философскую ткань произведеній Горькаго, встрѣчаются и соединяются вмѣстѣ существенно различные, часто противорѣчивые элементы. Если въ нѣкоторыхъ очень звучныхъ аккордахъ творчества Горькій гармонируетъ съ мотивами художественной философіи Ницше, то съ другой стороны въ только что указанныхъ чертахъ странника Луки есть нѣчто, напоминающее образъ великаго инквизитора Достоевскаго. Лука приближается къ морально-философскимъ мотивамъ этого произведенія характеромъ своего отношенія къ правдѣ и къ человѣчеству. Конечно, образъ Достоевскаго по своему глубокому психологическому и философскому смыслу -- внѣ сравненія, богаче содержаніемъ, многостороннѣе, сложнѣе типа Горькаго, не говоря уже о различномъ отношеніи авторовъ къ ихъ художественнымъ обобщеніямъ... Поэтому наше сближеніе, ограниченное и въ глубь и въ ширь, -- очень условно.
Великій инквизиторъ хочетъ дать успокоеніе "мучающемуся, страдающему, смрадно-грѣшному человѣчеству". Чтобы сдѣлать людей счастливыми, онъ стремится "побороть свободу", "ибо ничего и никогда не было для человѣческаго общества невыносимѣе свободы". Люди не могутъ никогда быть свободными, "потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики". "Мы, -- говоритъ инквизиторъ своему плѣннику, -- ставъ во главѣ ихъ, согласились выносить свободу, которой они испугались, и надъ ними господствовать, -- такъ ужасно имъ станетъ подъ конецъ быть свободными". Оставивъ себѣ свободу отрицанія и невѣрія, человѣколюбивый іезуитъ и гуманный деспотъ Достоевскаго кладетъ въ основу созидаемаго имъ царства человѣческаго благоденствія и успокоенія три силы: "чудо, тайну и авторитетъ". Великій инквизиторъ стремится основать благоденствіе людей на матеріальномъ благѣ и его культѣ, на сытости въ узкомъ смыслѣ, "ибо, -- говоритъ онъ, -- ничего нѣтъ безспорнѣе хлѣба". Зданіе, въ которомъ хочетъ дать успокоеніе человѣчеству Лука и примыкающіе къ нему философы лжи другихъ произведеній Горькаго, строится совсѣмъ изъ другихъ матеріаловъ. Въ основу его, какъ видитъ читатель, кладется культъ не матеріальнаго, но иного, въ очень условномъ смыслѣ идеальнаго, лже-идеальнаго блага. Великій инквизиторъ -- реалистъ и матеріалистъ въ своемъ любовномъ деспотизмѣ; онъ тяготѣетъ къ факту, къ міру вещественныхъ цѣнностей, видимыхъ и осязаемыхъ. Онъ стремится сдѣлать людей рабами дѣйствительности. Лука, напротивъ, идеалистъ, или, какъ опредѣлили мы, лже-идеалистъ, онъ стремится оболгать дѣйствительность; онъ романтикъ, но тоже лже-романтикъ, притворный, насильственный рощштикъ, такъ какъ непосредственная простота, безыскуственная наивность и искренность настоящаго романтизма имъ утрачена; онъ строитъ свое царство "сновъ золотыхъ", не вѣря уже въ реальность этихъ сновъ, что невозможно для истиннаго романтизма. Зовя другихъ въ царство грезы и мечты, самъ старикъ уже не можетъ войти туда... Чтобы войти туда, надо отказаться отъ рѣшимости свободно и смѣло смотрѣть въ мертвенно-страшные, пугающіе глаза дѣйствительности. Зажмурить глаза нужно при самомъ входѣ въ этотъ мрачный, фантастическій міръ.
Великій инквизиторъ хочетъ успокоить человѣчество, приковавъ его къ дѣйствительности крѣпкими цѣпями чуда, тайны и авторитета. Лука пытается добыть это успокоеніе для человѣчества въ снахъ и грезахъ, запутывая его паутиной тонкихъ, гнилыхъ, постоянно обрывающихся нитей фальшивыхъ идеаловъ, въ которые самъ не вѣритъ... Одинъ хочетъ обрѣзать человѣку крылья, другой предлагаетъ ему летать во снѣ... Но и Лука, какъ великій инквизиторъ, беретъ отъ человѣчества гораздо болѣе, чѣмъ даетъ ему или хочетъ дать; онъ беретъ отъ него смѣлость свободнаго отношенія къ дѣйствительности, онъ отговариваетъ человѣчество заглядывать въ лицо ужасу жизни, всматриваться въ ея бездну... Уводя человѣка въ міръ сказки, онъ не позволяетъ ему оглядываться назадъ, внизъ, на правду дѣйствительности, чтобы не закружилась голова, чтобы несчастный не обратился въ соляной столбъ, не повѣсился бы, какъ "актеръ". Лука беретъ у людей ужасъ истины, чтобъ дать имъ счастье лжи; онъ обманываетъ ихъ въ дѣйствительности, чтобы дать имъ дѣйствительность въ мечтахъ. Но самъ въ реальность эту не вѣритъ... Заволакивая реальное зло идеальнымъ добромъ, Лука, какъ по-своему и великій инквизиторъ, не вѣритъ въ правду этого добра, не можетъ и не хочетъ оправдать его, не цѣнитъ его и не уважаетъ. Самъ Лука, какъ и инквизиторъ самъ, не рабъ своей лжи, но властелинъ, онъ не рабъ своихъ грезъ, какъ и великій инквизиторъ не рабъ орудій своего дѣла -- чуда, тайны, авторитета.
И Лука и великій инквизиторъ наединѣ съ собой выносятъ ужасъ истины, ужасъ невѣрія и атеизма; они носятъ въ себѣ ужасную тайну своего невѣрія, предоставляя людямъ вѣрить изъ жалости, изъ состраданія... Они оба атеисты, оба іезуиты, но іезуитизмъ ихъ сложный, глубокій, утонченный.
Великій инквизиторъ іезуитски хранитъ свое невѣріе про себя, унижая человѣка ради его благоденствія и счастія, изъ жалости къ нему. Онъ обманываетъ человѣчество фальшивыми цѣнностями, въ силу того, что онѣ имѣютъ практическое значеніе, прочно устраивая жизнь людей. Лука чуждъ любовнаго деспотизма, элементовъ насилія, столь характерныхъ для инквизитора; но и онъ также, изъ жалости къ человѣку, обманываетъ его фальшивыми цѣнностями; любя человѣка -- они унижаютъ его. Обмануть человѣка легче всего тогда, когда не уважаешь его. Лука, не умѣя утолить мукъ болящаго человѣчества непосредственно, не умѣя отвѣтить на его запросы прямымъ путемъ, -- убаюкиваетъ его, нѣжно окутывая сознательность и свободу его паутиной красивыхъ вымысловъ. Онъ не истины хочетъ для человѣка, но забвенія... И нужно окончательно извѣриться въ правдѣ, въ самой возможности найти ее, чтобы привѣтствовать всякую ложь, лишь бы она давала успокоеніе; нужно самому утратить своего Бога, чтобы проповѣдывать поклоненіе всякому божеству безразлично; нужно самому ни во что не вѣрить, чтобы такъ цѣпляться за всякую вѣру, стараясь разжечь ее.
И великій инквизиторъ и Лука представляютъ собой выраженіе крайняго пессимизма, глубоко извѣрившагося въ правдѣ, въ самой возможности существованія правды, въ цѣнности и нужности ея для человѣка. Но у инквизитора его невѣріе -- дѣйствительно живое настроеніе, грозное, зловѣщее, полное муки и ужаса, -- и потому фигура его величественна и воистину трагична. Въ невѣріи Луки слышится столь характерное для мотивовъ творчества Горькаго -- самолюбованіе, самоупоеніе, самодовольное смакованіе своимъ словомъ. "Лучше моего не скажешь!" говоритъ онъ Пеплу, и вся фигура его сильно сдобрена этимъ любовнымъ оглядываніемъ на свое хорошее. Всякое истинно ужасное, глубоко трагическое переживаніе можно обезцвѣтить и умалить этимъ самодовольствомъ, захлебывающимся въ трагическихъ мѣстахъ. Пессимизмъ, любующійся собой, съ восхищеніемъ оглядывающійся на себя, -- уже не истинный, а фальшивый пессимизмъ; трагизмъ, довольный собой, трагизмъ торжествующій, радостно упоенный, -- уже не трагизмъ.