Элементъ самолюбованія, явственно различаемый въ художественныхъ складкахъ поэзіи Горькаго, забирающійся въ самыя неподходящія для него, самые трагическіе изгибы этой поэзіи, -- способствуетъ обмельчанію и огрубленію ея...
II.
Художественная философія Горькаго, блестящая, увлекательно красивая по формѣ, чарующая роскошью цвѣтовъ, богатствомъ красокъ, -- есть прежде всего философія самодовольнаго, любующагося собой аморализма и своеобразнаго, радостно упоеннаго, самодовольно улыбающагося атеизма. Самолюбованіе, довольство своимъ нeдовольствомъ, упоеніе своей тоской, своимъ отчаяніемъ, своимъ невѣріемъ, негодующій протестъ, съ восхищеніемъ оглядывающійся самъ на себя, -- таковы незаглушимые, несмолкающіе мотивы художественно-философскаго творчества Максима Горькаго. Эти мотивы, порою усиливаясь, вносятъ въ серьезное содержаніе поэзіи Максима Горькаго что-то слащавое, приторное, назойливо раздражающее, крикливо- скучное... Это сильно понижаетъ какъ психологическую, такъ и общественную цѣнность произведеній Горькаго, это заставляетъ его большой художественный талантъ въ значительной мѣрѣ сгорать въ лучахъ собственнаго сіянія...
Какъ ни относиться къ положительной философской цѣнности писаній Ницше, но за его стремленіями уничтожить самую "тѣнь Бога", "добыть свободу, сказавъ священное нѣтъ долгу", за его культомъ мощнаго потока жизни, за вызывающимъ провозглашеніемъ аморализма -- чувствуется живая, глубокая трагедія души, чувствуется мучительный, страдальческій опытъ, неутолимое болѣніе, неугасимое безпокойство, вѣчный трепетъ, вѣчная тревога... Великъ психологическій опытъ и Горькаго, переживанія его не лишены трагическаго характера, есть у него и безпокойство, неугомонныя исканія, погоня за смысломъ человѣческаго существованія, стремленія опять и опять взяться за страшную загадку жизни... Но въ этомъ безпокойствѣ есть особая скрытая успокоенность, въ его буряхъ, дѣйствительно, есть покой, въ трагизмѣ его есть замиреніе, даже восхищеніе, въ исканіяхъ найдена радость искать и видѣть себя ищущимъ, въ порывахъ, стремленіяхъ и тоскованіяхъ обрѣтены сила порыва, красота стремленій и любовное почтеніе къ себѣ, тоскующему и недовольному. Конечно, есть передъ чѣмъ задумчиво остановиться, есть чѣмъ полюбоваться въ глубокихъ изгибахъ тоски Григорія Орлова, въ благородныхъ, красивыхъ, хотя чуточку театральныхъ, протестующихъ рѣчахъ ротмистра Кувалды, въ мрачно-озлобленномъ настроеніи величаваго Тетерева, есть своеобразная сила даже и въ ухмыляющемся цинизмѣ Проходимца-Промтова; но то обстоятельство, что они сами все это слишкомъ замѣчаютъ и подчеркиваютъ, значительно уменьшаетъ ростъ всѣхъ этихъ и подобныхъ фигуръ въ произведеніяхъ Горькаго.
Напряженное самолюбованіе ихъ, восхищенное, довольно и задорно смѣющееся выраженіе лица автора, очень чувствительно и замѣтно выглядывающее изъ-за общаго фона разсказовъ и рѣчей героевъ -- не усиливаетъ, а какъ разъ напротивъ, ослабляетъ, портитъ впечатлѣніе. Григорій Орловъ, при всей значительности мотивовъ своей психики, слишкомъ уже откровенно, наивно любуется своей тоской, своимъ неугомоннымъ недовольствомъ, такъ что подчасъ становится какъ-то неловко, конфузно за него. Кувалда прямо упивается своими рѣчами, своей геройской ролью протестанта, гипнотизируя себя своими рѣчами... "Для ротмистра такія бесѣды были положительно праздникомъ сердца. Онъ говорилъ больше всѣхъ, и это дало ему возможность считать себя лучше всѣхъ"... Этому обаянію поддался и самъ художникъ; этого нельзя не почувствовать, читая "Бывшихъ людей"... Вотъ какъ говоритъ, между прочимъ, о себѣ Терентій Богословскій старику Безсѣменову: "Мнѣ некуда дѣвать силы. Я могу найти себѣ мѣсто по способности только въ балаганѣ, на ярмаркѣ, гдѣ могъ бы рвать желѣзныя цѣпи, поднимать гири и прочее... Но я учился... и хорошо учился... за что и былъ изгнанъ изъ семинаріи... Я учился и не хочу жить на показъ, не хочу, чтобы ты, придя въ балаганъ, любовался мной со спокойнымъ удовольствіемъ, Я желаю, чтобы вы смотрѣли на меня съ безпокойнымъ неудовольствіемъ". Такъ говоритъ Терентій Богословскій, говоритъ и любуется на себя, именно "со спокойнымъ удовольствіемъ"; такъ смотритъ на него и авторъ, читатель и зритель. Тутъ есть упоеніе своей мрачной злобой... есть самодовольство, мало идущія къ угрюмой фигурѣ Тетерева. "Проходимецъ" аппетитно смакуетъ смѣлость своихъ отрицаній и дерзновеній, порою онъ захлебывается отъ восхищенія собственнымъ краснорѣчіемъ и глубокомысліемъ; поэтому-то цинизму его рѣчей недостаетъ глубины, грозности, въ нихъ чувствуется что-то прѣсное, отсутствіе остроты и ѣдкости.
Если Орловъ, Кувалда, Тетеревъ, Промотовъ и имъ подобные -- кѣмъ-то, кажется, г. Протопоповымъ, удачно названные "конкретные босяки", -- слишкомъ сочно пропитаны самолюбованіемъ, то еще въ большей мѣрѣ это слѣдуетъ отнести къ абстрактнымъ босякамъ, къ тому экстракту босячества, который представленъ въ произведеніяхъ Горькаго въ сказочныхъ образахъ всѣхъ этихъ Раддъ, Зобаровъ, Изергилей и т. п. концентрическихъ отраженій босячества. Здѣсь каждая страница, каждая сцена дышитъ самоупоеніемъ, самовосхищеніемъ, культомъ себя, своей силы, красоты и величавости...
Вообще говоря, босякъ Горькаго въ подавляющемъ большинствѣ -- будь-то Кувалда или Орловъ, Кузька въ "Тоскѣ" или Сережка въ "Мальвѣ", -- прежде всего доволенъ и гордъ собой; хотя бы это довольство и преломлялось въ недовольствѣ и тоскѣ, въ озлобленности и ругани, онъ разсматряваетъ себя съ искреннимъ восхищеніемъ, любуется и красуется... И самъ художникъ скрыто и явно, удовлетворенно упивается своимъ созданіемъ (не будемъ рѣшать вопросъ, насколько босякъ Горькаго представляетъ собой соціально-историческую категорію, живую историческую дѣйствительность въ бытовой, классовой ея окраскѣ и насколько босякъ этотъ -- философское отвлеченіе, художественное обобщеніе), любуется и гордится имъ, обличаетъ, грозитъ и пугаетъ.
Въ безудержѣ дерзновенія, въ смѣлости отрицанія, въ беззавѣтной рѣшимости протеста и крайней быстротѣ натиска, которыми проникнута поэзія художественнаго творчества Горькаго, -- слышится порою, дѣйствительно, что-то угрожающее, воинственное, боевое. Этотъ элементъ творчества Горькаго дѣлаетъ его огромнымъ общественно-философскимъ бродиломъ; значеніе этого разъѣдающаго фермента, этого гигантскаго соціальнаго тарана, съ наслажденіемъ ударяющагося въ каменную стѣну буржуазной пошлости, рутины и всяческой гнили, конечно, очень велико и можетъ оцѣниваться до нѣкоторой степени независимо отъ того или иного смысла конечныхъ идеаловъ Горькаго, той послѣдней цѣли и высшей цѣнности, во имя которыхъ работаетъ этотъ гигантскій таранъ. "Нѣтъ работы спорѣе, чѣмъ работа разрушенія", говоритъ Горькій въ разсказѣ "Дѣло съ застежками", и дѣйствительно, дѣло это дѣлается художникомъ вдохновенно, оживленно, съ упоеніемъ; но и здѣсь онъ не забываетъ, конечно, по временамъ съ восхищенной улыбкой самодовольства оглядываться на себя или своихъ героевъ заставлять оглядываться, любуясь собой... "Люблю я, другъ, эту бродяжью жизнь, говоритъ одинъ изъ благодушныхъ босяковъ.-- Оно и холодно и голодно, но свободно ужъ очень. Нѣтъ надъ тобой никакого начальства... самъ ты своей жизни хозяинъ... Хоть голову себѣ откуси, никто тебѣ слова не можетъ сказать... Хорошо... Наголодался я за эти дни, назлился... а вотъ теперь лежу, смотрю въ небо... Звѣзды мигаютъ мнѣ... ровно говорятъ: "Ничего, Локутинъ, ходи, знай, по землѣ и никому не поддавайся"... Н-да... И хорошо на сердцѣ"... Такова поэзія физическаго и духовнаго броженія. Красиво, вдохновенно говоритъ объ этомъ герой Горькаго, много подобныхъ рѣчей, славящихъ "броженіе", можно бы было привести...
Но чтобы въ самомъ дѣлѣ осмыслить работу разрушенія, нужно понять конечную цѣль, во имя которой она совершается, цѣль, которая отбрасываетъ на нее блескъ и свѣтъ своего обаянія, даетъ этой работѣ цѣну и значеніе. Чтобы понять смыслъ броженія, духовнаго бродяжничества, хожденія съ мѣста на мѣсто, смыслъ отрицанія протеста и возмущенія, -- необходимо подняться къ истокамъ тѣхъ идей и настроеній, увлеченій и вдохновеній, изъ которыхъ вытекаютъ всѣ эти броженія, хожденія, исканія и отрицанія. Хочется выдѣлить, уловить среди этого быстро текущаго, вѣчно смѣняющагося, вѣчно снова и снова подымающагося потека, -- потока все время недовольнаго, тоскливо и гнѣвно бурлящаго, но въ глубинѣ очень довольнаго собой, удовлетвореннаго своимъ бурлящимъ гнѣвомъ, своей протестующей тоской, -- что-нибудь устойчивое, незыблемо-крѣпкое, какую-нибудь постоянную точку опоры, уловить и уяснить самый смыслъ этой постоянной смѣны, признаннаго отрицанія, этого угомонившагося неугомона.
Быть можетъ, здѣсь насъ лучше всего введетъ въ существо дѣла тотъ пытающій, ошеломляющій вопросъ, который задаетъ своему собесѣднику-писателю, приводя его тѣмъ въ трепетъ и замѣшательство, "читатель" Горькаго: