"Кто есть твой Богъ?"
"Писатель" поникъ въ молчаніи, не зная, что сказать; въ душѣ его нѣтъ искренняго, достойнаго отвѣта на тотъ роковой вопросъ, "на который, -- говоритъ онъ, -- такъ трудно отвѣтить человѣку нашего времени, если этотъ человѣкъ честно относится къ себѣ. Кто есть твой Богъ? Если бъ я зналъ это!"
Однако самъ "читатель" съ помощью автора отвѣчаетъ на поставленный вопросъ: "Нѣкоторые слѣпо ищутъ чего-то, что, окрыляя умъ, возстановило бы вѣру людей въ самихъ себя. Часто идутъ не въ ту сторону, гдѣ хранится все вѣчное, объединяющее людей, гдѣ живетъ Богъ... Тѣ, которые ошибаются въ путяхъ къ истинѣ, -- погибаютъ! Пускай, не нужно имъ мѣшать, не стоитъ ихъ жалѣть, -- людей много! Важно стремленіе, важно желаніе души найти Бога, и если въ жизни будутъ души, охваченныя стремленіемъ къ Богу, Онъ будетъ съ ними и оживитъ ихъ, ибо Онъ есть безконечное стремленіе къ совершенству..." Безконечное стремленіе къ совершенствованію предполагаетъ понятіе совершенства, а оно-то въ творчествѣ Горькаго не раскрывается вовсе. И часто трудно понять, въ чемъ полагаетъ его художникъ, "кто есть его Богъ". Тотъ же "читатель" говоритъ: "Смыслъ жизни въ красотѣ и силѣ стремленія къ цѣлямъ, и нужно, чтобы каждый моментъ бытія имѣлъ свою высокую цѣль". Объ этомъ говоритъ вся поэзія, вся философія босячества, прелесть безконечнаго стремленія, безконечнаго движенія: "Ничего, Локутинъ, ходи, знай, по землѣ и никому не поддавайся!.." Жить для героевъ Горькаго значитъ "думать, волноваться, горѣть" и двигаться, прежде всего, двигаться безконечно, безостановочно. Въ исканіяхъ, часто ради самого исканія, проходитъ жизнь героевъ Горькаго; этотъ процессъ вѣчнаго безпокойства даетъ имъ устойчивость и спокойствіе. Прелесть полета выражаетъ собой смѣлый Соколъ, служа "призывомъ гордымъ къ свободѣ, къ свѣту", "Впередъ!" зоветъ птицъ "Чижъ, который лгалъ". "Такъ надо жить, говоритъ Макаръ Чудра: иди, иди, -- и все тутъ. Долго не стой на одномъ мѣстѣ, -- чего въ немъ? Вонъ какъ день и ночь вѣчно бѣгаютъ, гоняясь другъ за другомъ, вокругъ земли, такъ и ты бѣгай отъ думъ про жизнь, чтобы не разлюбить ея". Угрюмый Тетеревъ и тотъ любитъ смотрѣть, какъ "люди настраиваются жить..." Въ этомъ же, или почти въ этомъ, смыслъ -- ученія странника Луки. "Мы всѣ на землѣ странники, -- говоритъ онъ.-- Говорятъ, слыхалъ я, что и земля-то наша въ небѣ странница!" На вопросъ, найдутъ ли люди страстно искомую ими истину, Лука говоритъ: "Люди-то? Они -- найдутъ! Кто ищетъ -- найдетъ... Кто крѣпко хочетъ -- найдетъ!" Если не безконечное стремленіе къ совершенству проповѣдуетъ онъ, такъ какъ въ правду совершенства можно вѣрить и не вѣрить, -- то хоть иллюзію этого безконечнаго стремленія къ совершенству, симуляцію совершенствованія; если не настоящаго Бога, такъ, по крайней мѣрѣ, выдуманнаго... Правда, минутами Горькій пытается яснѣе опредѣлить направленіе и смыслъ этого безконечнаго стремленія. Ѳома Гордѣевъ растерянно и смущенно говоритъ о смыслѣ жизни человѣка. Онъ понимаетъ: "Рѣка течетъ, чтобы по ней ѣздили, дерево растетъ для пользы, собака -- домъ стережетъ... Всему на свѣтѣ можно найти оправданіе". А человѣку нѣтъ оправданія. "Люди, какъ тараканы, совсѣмъ лишніе на землѣ. Все для нихъ, а они для чего? Ага?! Въ чемъ ихъ оправданіе?.." Въ идеѣ "лучшаго человѣка" Луки, какъ высшей цѣли человѣческаго существованія, хотя, быть можетъ, иллюзорной, выдуманной, -- дается нѣкоторая реабилитація жизни людей...
Но рядомъ съ этимъ, за послѣднее время все болѣе и болѣе усиливающимся стремленіемъ уяснить смыслъ жизни, сознательно опредѣлить и формулировать цѣль существованія человѣка, его идеалъ и Бога, -- въ творчествѣ Горькаго, особенно въ раннихъ произведеніяхъ, явственно и задорно пробивается другая тенденція -- отвѣтить на всѣ эти вопросы -- ихъ устраненіемъ, обойти ихъ окольными путями. Эту-то тенденцію мы и называемъ аморализмомъ Горькаго. Здѣсь онъ болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, напоминаетъ Ницше, и противорѣчія, въ которыя впадаетъ самъ съ собой Горькій, идя по этому пути, объясняются тѣмъ обстоятельствомъ, что онъ, какъ основательно указывалось критикой, плохо разбирается въ собственной своей философіи, а также еще и тѣмъ, что послѣдовательный аморализмъ и атеизмъ невыносимъ для живого сознанія, доведенный до конечныхъ выводовъ онъ самъ убиваетъ себя; а живому человѣку хочется жить, ему нуженъ нравственный идеалъ, нуженъ Богъ, -- и вотъ онъ сходитъ съ разъ избраннаго пути, платя за это цѣною противорѣчій. Косвеннымъ подтверженіемъ этого являются нѣкоторыя очень существенныя урѣзыванія текста въ переизданіяхъ произведеній Горькаго. Урѣзка, указанная вскользь H. K. Михайловскимъ, касается какъ разъ тѣхъ мѣстъ, на которыя было обращено вниманіе въ прежнихъ статьяхъ Михайловскаго. Несомнѣнно, философія Горькаго даже и съ его точки зрѣнія нуждается въ перестройкѣ. Сюда относится указанное H. K. Михайловскимъ многозначительное уравненіе: "сильно = морально и хорошо"; въ новыхъ изданіяхъ разсказа "Ошибка" этого мѣста нѣтъ...
А вотъ Проходимецъ-Промтовъ и въ новыхъ изданіяхъ продолжаетъ говорить: "Какое мнѣ дѣло до того, что морально и что не морально? Согласитесь, что ровно никакого дѣла нѣтъ!.." "Волкъ правъ", продолжаетъ думать разсказчикъ. "Я, знаете, разсказываетъ Промтовъ, рано и какъ-то незамѣтно для себя, твердо усвоилъ самую простѣйшую и мудрую философію: какъ ни живи, а все-таки умрешь; зачѣмъ же ссориться съ собой, зачѣмъ тащить себя за хвостъ влѣво, когда натура твоя во всю мочь претъ направо? И людей, которые рвутъ себя на двое, я терпѣть не могу... Чего ради они стараются? Бывало, я разговаривалъ съ такими юродивыми. Спрашиваешь его: "О чемъ ты, другъ, ноешь, зачѣмъ ты, братъ, скандалишь?" -- "Стремлюсь, говоритъ къ самоусовершенствовенію".-- "Чего же, молъ, ради?" -- "Какъ такъ, чего ради? Въ совершенствованіи человѣка смыслъ жизни"... Ну, я этого не понимаю. Вотъ въ совершенствованіи дерева смыслъ ясенъ: оно усовершенствуется для пригодности въ дѣло, и его употребятъ на оглоблю, на гробъ или еще на что-нибудь полезное для человѣка... Ну, хорошо! ты совершенствуешься -- это твое дѣло, но, скажи, зачѣмъ ты ко мнѣ пристаешь и меня въ свою вѣру обратить хочешь?" -- "А затѣмъ, говоритъ, что ты скотъ и не ищешь смысла въ жизни".-- "Да я же нашелъ его, ежели я скотъ, и сознаніе скотства моего не отягощаетъ меня".-- "Врешь, говоритъ. Коли ты, говоритъ, сознаешь, ты долженъ исправиться", -- "Какъ исправиться! Да вѣдь я живу въ мирѣ съ самимъ собой; умъ и чувство у меня едино суть, а слово и дѣло въ полной гармоніи".-- "Это, говоритъ, подлость и цинизмъ"... И вотъ такъ разсуждаютъ всѣ они, бывало. Чувствую я, что они и врутъ и глупы, чувствую это и не могу не презирать ихъ". Прелесть босячества Промтовъ видитъ въ его аморальномъ, естественномъ состояніи. "Въ такой жизни, какъ эта, нѣтъ обязанностей, -- это первое хорошее, и нѣтъ законовъ кромѣ законовъ природы, -- это второе"...
Конечно, все это говоритъ герой Горькаго, Проходимецъ, и авторъ не отвѣчаетъ, въ сущности, за его слова. Правда, реплики разсказчика въ родѣ вышеприведеннаго: "волкъ правъ", тонъ разсказа -- кое-что говорятъ объ отношеніи автора. Но опять тутъ мы имѣемъ дѣло только съ разсказчикомъ. Документы -- недостаточно точные... "Читатель", лицо болѣе близкое автору, полагаетъ смыслъ жизни въ красотѣ и силѣ стремленія къ цѣли. Культъ красоты и силы отрицаетъ здѣсь самостоятельность моральной цѣнности. Тѣмъ же почтеніемъ къ мощи, къ "красотѣ силы" дышитъ вся поэзія босячества Горькаго, и отдѣльныя мѣста здѣсь скажутъ читателю гораздо менѣе, чѣмъ общій духъ, общій колоритъ цѣльныхъ произведеній. О томъ же въ сущности говорятъ Маякинъ, Гордѣевъ; ее оттѣняютъ раздавленные своей немочью интеллигенты, -- и намъ въ концѣ концовъ неважно знать, какъ думаетъ самъ Горькій; намъ важно уловить основные мотивы его творчества.
Художественное творчество Горькаго по своему философскому смыслу совершенно чуждо трансцендентныхъ, потустороннихъ элементовъ, чуждо таинственности и мистицизма, оно имманентно приковано къ міру реальному, посюстороннему. Несмотря на неослабное тяготѣніе подняться въ волшебный міръ возвышающихъ душу обмановъ, несмотря на усиленное стремленіе "выдумывать" жизнь, раскрашивать ее поэзіей золотыхъ сновъ, -- Горькій въ своемъ творчествѣ всегда остается глубоко преданнымъ дѣйствительности, трезвымъ реалистомъ, онъ -- все время во власти этой дѣйствительности, по сю сторону ея, въ предѣлахъ эмпирическаго существованія. Поэтому-то "полеты въ небо", идеалистическіе подъемы и романтическія порыванія для него всегда и во всѣхъ случаяхъ -- только тѣшащій душу обманъ, выдумка, придуманная именно въ виду почтительнаго сознанія страшной силы дѣйствительности, въ сознательномъ стремленіи опьянить себя, чтобы понизить чувствительность къ силѣ факта. Таковъ, какъ я пытался показать въ прошлой главѣ, смыслъ рѣчей Луки. Горькій, какъ и Лука, очень трезво понимаетъ жизнь, онъ -- выразитель трезвости, но трезвости, страстно ищущей какъ бы обмануть себя и другихъ (или, быть можетъ, только другихъ, -- это не всегда ясно), обмануть хорошимъ, "гладящимъ по шерсткѣ" вымысломъ, но не умѣющей, не рѣшающейся повѣрить этому вымыслу...
Заканчивая свою сказку "О чижѣ, который лгалъ, и о дятлѣ -- любителѣ истины", Горькій пишетъ: "Прочитавъ ее, ты, конечно, увидишь. что чижъ благороденъ, но не имѣетъ вѣры и поэтому нищъ духомъ"... И странникъ Лука, какъ чижъ, "не имѣетъ вѣры": самое большее, подобно инквизитору Достоевскаго, онъ вѣритъ въ вѣру, въ ея практическое, умиротворяющее цѣлебное свойство. Онъ не умѣетъ просто, безъ постороннихъ соображеній вѣрить въ реальность самаго объекта вѣры, а потому и въ возвышающемъ обманѣ остается "рабомъ жизни", во власти дѣйствительности, не умѣя преодолѣть ее высшей реальностью, высшей не обманчивой, а настоящей цѣнностью... Поэтому идеалы цѣнны философу возвышающихъ обмановъ только какъ взбудораженное, приподнятое состояніе опьяненія, какъ болѣе интенсивное, болѣе напряженное проявленіе той же дѣйствительности. Поднимаясь и кружась въ волшебномъ мірѣ искусственно-идеалистическихъ вихрей, сильнѣе живешь, чѣмъ на ровной, скучной плоскости дѣйствительности.
Художественная философія Горькаго чужда не только трансцендентнаго, она чужда и трансцендентальнаго. Нравственность, идеалъ, Богъ -- для Горькаго не существуютъ, какъ апріорныя данныя, какъ самостоятельныя, независимыя отъ того или другого эмпирическаго содержанія цѣнности; все это цѣнится только какъ красивые вымыслы, выдуманные для украшенія и яркости жизни. Въ своемъ ницшеанскомъ преклоненіи передъ стихійнымъ потокомъ могучей жизни, въ своемъ восторженномъ, увлеченномъ культѣ красоты и силы жизни -- Горькій растворяетъ нравственность, Бога, идеалъ, какъ автономныя цѣнности. Богъ -- только "безконечное стремленіе къ совершенству", и то очень неопредѣленному, очень расплывчатому, вдобавокъ: "если вѣришь -- есть; не вѣришь -- нѣтъ"... Не признавая самостоятельной цѣнности, возвышающейся надъ эмпирическимъ содержаніемъ жизни, независимой отъ случайной игры темныхъ, слѣпыхъ силъ ея стихійнаго процесса, Горькій, какъ и Ницше, тѣмъ самымъ обожествляетъ жизнь, какъ цѣлое, обоготворяетъ природу, "натуру" въ ея "полной гармоніи" съ самой собой, въ ея силѣ и красотѣ вѣчнаго движенія, вѣчнаго измѣненія, безостановочнаго, безконечнаго стремленія къ цѣлямъ, къ невѣдомому совершенству. Внѣ этого напряженнаго біенія пульса могучей жизни стихій -- для него нѣтъ ничего дорогого, святого, цѣннаго. Мораль, нравственный идеалъ -- здѣсь нѣчто производное, нѣчто такое, что затеривается и таетъ въ лучахъ "красоты силы", въ творческомъ могуществѣ самой жизни. Здѣсь нѣтъ ничего обязательнаго, должнаго, -- "нѣтъ обязанностей -- это первое хорошее" въ такой жизни; надъ ней нѣтъ ничего высшаго, болѣе цѣннаго: "зачѣмъ тащить себя за хвостъ влѣво, когда натура твоя во всю мочь претъ направо?" Эта жизнь сама даетъ себѣ высшую санкцію, сама освящаетъ себя и оправдываетъ; ей все позволено. Религіозная идея Бога, идея долга, нравственнаго закона утопаетъ здѣсь въ художественномъ аморализмѣ, въ самодовольномъ атеизмѣ. Это поклоненіе гармонической мощи красоты, силѣ, непосредственности чувства съ особенной яркостью выступаетъ въ сказочныхъ образахъ; сюда относятся неустающая любить старуха Изергиль, индивидуалистъ Ларра, сынъ Орла и врагъ общественности, смѣльчакъ Данко, красавецъ-пѣвунъ Лойко, гордая Радда, Ханъ и его сынъ и мы. др. Этотъ же культъ творческаго начала жизни, хотя блѣднѣе, но все же проглядываетъ изъ-за философскаго обличья странника Луки. Жизнь сама по себѣ такъ могуча, красива и обильна, что не нуждается въ какой-либо незыблемо-твердой, самостоятельной, вѣчной правдѣ; она сумѣетъ создать все, что ей полюбится, изъ лжи, изъ грезъ и иллюзій; она сама увѣнчаетъ себя, увѣковѣчитъ и будетъ жить, будетъ творить вѣчно новыя и новыя формы, красивыя, могучія, гармоническія, не спрашиваясь съ ихъ правдой и неправдой, не нуждаясь для нихъ въ нравственной санкціи, въ религіозномъ освященіи. При такой вѣрѣ въ жизнь и ея творческое могущество не надо уже вѣры въ правду, въ Бога; жизнь сама изъ себя, изъ лжи и неправды своей создаетъ себѣ ихъ, если понадобится; для нея эти нравственныя и религіозныя цѣнности, идеалы и вѣрованія -- нѣчто подчиненное, второстепенное отраженное, цѣнное лишь по практическимъ результатамъ; важенъ самый призывъ къ "творчеству жизни". "бодрыя слова, окрыляющія душу", "красота и сила стремленія къ цѣлямъ", вѣчное исканіе, безконечное броженіе...
У Горькаго своеобразная, вывороченная наизнанку телеологія: не дѣйствительность расцѣнивается съ точки зрѣнія идеала правды, а правда идеаловъ расцѣнивается по ея практической, жизненной нужности для дѣйствительности; но наибольшей цѣнностью все же, оказывается, обладаетъ ложь. Въ статьѣ "Ницше и Горькій", г. Гельротъ вполнѣ вѣрно замѣтилъ, что и "маленькій человѣкъ" въ разсказѣ "Читатель", и Маякинъ, и Коноваловъ говорятъ объ олицетворяемой жизни, которую нужно обогащать, которой человѣкъ долженъ приносить проценты, изъ которой нужно искоренять всѣхъ тѣхъ, что безъ пользы для нея занимаютъ въ ней мѣсто. Получается совершенно своеобразная телеологія: не жизнь для человѣка, а человѣкъ для жизни. Другими словами, вмѣсто вопроса о цѣнности жизни ставится вопросъ о цѣнности человѣка! Отношеніе жизни къ человѣку Маякинъ, какъ помнитъ читатель, уподобляетъ отношенію человѣка къ своимъ штанамъ: онъ ихъ не слушаетъ, -- износитъ да броситъ. Поклоненіе силѣ, могуществу жизни, красивой мощи, здоровой, гармонической цѣлостности -- служитъ у Горькаго основаніемъ его отрицательной критики интеллигенціи. Печальный, траурный видъ имѣетъ интеллигенція въ произведеніяхъ Горькаго; она безжизненна, хила, внутренно обезсилена, изъѣдена червоточиной всяческихъ противорѣчій; нѣтъ въ ней духа жива, нѣтъ силы, гармоніи, красоты, радости жизни, довольства... Сюда относятся приватъ-доцентъ въ очеркѣ "Варенька Олесова", Ежовъ и Люба Маякина въ повѣсти "Ѳома Гордѣевъ", герои разсказа "Ошибка", герои неоконченной повѣсти "Мужикъ", журналистъ въ разсказѣ "Озорникъ", Иванъ Ивановичъ въ сказкѣ "Еще о чортѣ", Татьяна и Петръ въ "Мѣщанахъ" и мн. другіе. Ихъ внутренняя негодность, развинченность, дряблость, трухлявость и прочія добродѣтели оттѣняются внутренней цѣльностью, гармоничностью, жизненностью различныхъ героевъ босяцкаго царства, добывшихъ себѣ душевный покой въ вѣчномъ, безпокойномъ исканіи, устойчивомъ въ безпрерывномъ движеніи, а также и такимъ олицетвореніемъ стихійной непосредственности, примитивной, полуживотной гармоніи съ самимъ собой, какою обладаетъ Варенька Олесова, Проходимецъ, "Мой спутникъ" -- князекъ Шарко и, наконецъ, фантастическіе образы сказокъ. Интеллигенція съ ея искусственностью, вымученностью, съ ея вѣчной неурядицей въ мірѣ собственныхъ душевныхъ противорѣчій, бичуется и отрицается въ виду стихійной непосредственности, вольной воли естественнаго состоянія, ради гармоніи, хотя бы даже первобытнаго, грубаго, полуживотнаго, но внутренно-уравновѣшеннаго состоянія. Въ "Мужикѣ" герой возстаетъ противъ гипертрофіи интеллекта. Интеллектъ и интеллигенція со всѣми ея цѣнностями отрицаются ради утраченнаго рая гармоническаго существованія. Вдохновляясь гармоніей красоты и силы, Горькій фиксируетъ формальные моменты своего идеала; обоготворяя гармонію, мощь, красоту, онъ чаще почти безразлично относится къ содержанію, въ которомъ проявляется эта гармонія, эта мощь, эта красота. Пусть критика интеллигенціи у Горькаго имѣетъ нѣкоторыя серьезныя основанія, пусть его исканіе гармонически красивой мощи, какъ отдохновенія отъ томящей усталости, гнетущихъ, безотрадныхъ впечатлѣній, имѣетъ свое психологическое оправданіе; но вдохновеніе художника, всецѣло отдаваясь во власть этихъ неопредѣленныхъ, формальныхъ, расплывающихся руководящихъ принциповъ, -- часто находитъ себѣ исходъ въ обоготвореніи примитивныхъ видовъ гармоніи. Въ своемъ культѣ красоты и силы Горькій, желая видѣть въ человѣкѣ величаваго полубога, могучаго, гармонически-цѣльнаго, прекраснаго, -- обращаетъ порою свой взоръ къ мощному звѣрю, къ состоянію примитивныхъ животныхъ формъ гармоніи, принимая ихъ за высшія, идеальныя, божественныя. Вмѣсто Бога здѣсь обоготворяется природа и ради нея принижается человѣкъ. Это традиціонная классическая ошибка очень многихъ и очень славныхъ критиковъ цивилизаціи, традиціонная ошибка всякаго опростительства, и большого и малаго, и простого и сложнаго, и замаскированнаго и открытаго.