Такимъ образомъ, моральный смыслъ творчества Горькаго въ значительной своей части является отрицаніемъ морали, по крайней мѣрѣ, отрицаніемъ ея самостоятельности; нравственная цѣнность подчиняется аморальнымъ моментамъ силы красоты и т. д.; религія сводится здѣсь въ лучшемъ случаѣ къ пониманію Бога, какъ "безконечнаго стремленія къ совершенствованію", безъ опредѣленнаго представленія совершенства, или, точнѣе, съ представленіемъ смутнымъ, неопредѣленнымъ, расплывающимся. Художникъ ввѣряетъ свою мораль и свою религію, свой идеалъ и своего Бога вѣчно движущемуся, безконечно измѣнчивому потоку могучаго творчества жизни въ ея "красотѣ и силѣ стремленія къ цѣлямъ"... У Горькаго, какъ и у Ницше, -- мораль аморализма, религія атеизма.
Къ этому аморализму, упоенному, торжествующему, къ этому атеизму, успокоенному, обрадовавшемуся, очень примѣнимо психологическое объясненіе, данное "Идіотомъ" Достоевскаго: "Берегъ, землю нашелъ и бросился ее цѣловать! Не изъ одного вѣдь тщеславія, не все вѣдь отъ однихъ скверныхъ, тщеславныхъ чувствъ происходятъ русскіе атеисты и русскіе іезуиты, а изъ боли духовной, изъ жажды духовной, изъ тоски по высшему дѣлу, по крѣпкому берегу, по родинѣ... Атеистомъ же такъ легко сдѣлаться русскому человѣку, легче, чѣмъ всѣмъ остальнымъ во всемъ мірѣ! и наши не просто становятся атеистами, а непремѣнно увѣруютъ {Курсивъ Достоевскаго.} въ атеизмъ, какъ бы въ новую вѣру, никакъ и не замѣчая, что увѣровали въ нуль. Такова наша жажда". Религіозная наша жажда, въ самомъ дѣлѣ, очень велика, но удовлетворяется она очень часто суррогатами религіи. Условія русской жизни особенно помогаютъ этому. Часто бываетъ, какъ случилось и съ Горькимъ, что религіозная жажда утоляется исповѣдываніемъ нуля, религіозно-нравственнымъ нигилизмомъ, принятымъ за высочайшее откровеніе.
Но если, такъ сказать, теоретическій разумъ художественной философіи Горькаго содержитъ въ себѣ много отрицательныхъ элементовъ, то, быть можетъ, это не умаляетъ значенія практическаго разума ея поэзіи воли, движенія, призыва къ борьбѣ, къ протесту. Мы уже говорили, что произведенія Горькаго по ихъ общественному значенію представляютъ собой, дѣйствительно, могучее бродило, сильный реактивъ; но дѣйствіе его въ высшей степени неопредѣленное, неурегулированное, чревато всяческими, положительными и отрицательными возможностями. Художественная философія Горькаго, богатая внутренними противорѣчіями, таитъ въ себѣ возможность самыхъ различныхъ практическихъ выводовъ... Многіе критики Горькаго, напротивъ, склонны слышать въ его творчествѣ очень опредѣленный голосъ проснувшейся личности, громко и смѣло выступившей на защиту своихъ нравственныхъ правъ. Они видятъ здѣсь протестъ личности противъ угнетающаго ее общественнаго цѣлаго, -- вызовъ, брошенный обществу его "дномъ", низами общественной пирамиды, ея подвальными этажами, -- гнѣвно протестующій, возмущенный ропотъ человѣчества, устраняемаго отъ активнаго участія въ жизни, рокотъ надвигающейся бури... Устраненное отъ участія въ жизни человѣчество заявляетъ свои права на жизнь, свое притязаніе на радость и счастіе жизни. Этотъ мотивъ философской поэзіи Горькаго долженъ придать ей громадное общественное значеніе. Къ несчастію, все это гораздо болѣе вѣрно въ условномъ, чѣмъ въ изъявительномъ наклоненіи.
Поднявшись со дна жизни, съ этого ужаснаго и таинственнаго дна, которое однако и до Горькаго не было тайною для русской литературы, исходивъ это дно вдоль и поперекъ, -- Горькій вынесъ оттуда, кромѣ громаднаго психологическаго опыта, кромѣ философіи дна, также и глубокое, сильное чувство симпатіи и любви къ оставшимся на этомъ днѣ людямъ; онъ принесъ съ собой оттуда протестъ обойденной человѣческой личности, непризнанной обществомъ и непризнавшей общества. И выставляя силой своего могучаго таланта это дно на показъ всему читающему міру, Горькій дѣлаетъ, конечно, огромной важности дѣло...
Но не слѣдуетъ забывать, однако, что творчество Горькаго въ своихъ основныхъ мотивахъ представляетъ собою не столько идеологію исторически-реальнаго босячества, какъ соціальнаго класса, сколько, главнымъ образомъ, выраженіе духовнаго босячества съ его философіей и психологіей. Затѣмъ, неправильно видѣть въ творчествѣ Горькаго апологію личности вообще. Здѣсь скорѣе апологія сильной индивидуальности или даже отдѣльныхъ свойствъ индивидуальности, ея мощи, красоты и пр. Эта примѣсь лжеромантизма (непосредственность, безыскусственность, настоящаго романтизма Горькимъ, какъ мы указали выше, утрачена безвозвратно; онъ романтикъ -- съ нѣкоторымъ насиліемъ надъ собой), обоготворяющаго красоту силы, въ значительной мѣрѣ ослабляетъ и замутняетъ его апологію человѣческой личности. Цѣнность личнаго начала, цѣнность личности здѣсь съ одной стороны умаляется пріоритетомъ мощи жизни надъ человѣкомъ, цѣной жизни, съ другой -- уродливымъ искаженіемъ самого личнаго начала, болѣзненной работой чести, такимъ крайне индивидуалистическимъ возвеличиваніемъ собственнаго "я", когда оно неминуемо посягаетъ на "я" другого человѣка, на чужую личность, слѣдовательно, -- вообще на "я", вообще на человѣческую личность. Работа чести у босяковъ Горькаго часто принимаетъ рѣзкія, угловатыя формы болѣзненнаго напряженія. Психологически это выпячиваніе собственнаго "я" -- въ узкомъ, грубо эмпирическомъ смыслѣ -- очень понятно. Любопытно, что босякъ Горькаго не совѣсть будитъ въ нравственномъ сознаніи читателя, не жгучее сознаніе нравственной отвѣтственности, вольной и невольной вины, -- подобному какъ поэзія совѣсти Достоевскаго или Успенскаго, -- а напротивъ, стремится разжечь возмущеніе чести, увлечь завидной долей босяцкаго своеволія, заставить позавидовать его вольной волѣ, его безудержу... Босякъ -- не укоръ, но возмущеніе; полный своимъ гнѣвомъ, довольный своимъ видомъ, онъ требуетъ не справедливости, но могущества, власти, обладанія, и возьметъ все это самъ, когда захочетъ и сможетъ...
Протестующая личность Горькаго часто сама отрицаетъ личное начало, принижаетъ достоинство личности человѣка своимъ крайнимъ искривленнымъ индивидуализмомъ, превозмогающимъ личность, полагая выше ея самой отдѣльныя ея особенности и свойства, -- и своимъ аморализмомъ, опрокидывающимъ моральный смыслъ самого ея протеста, выставляя его, какъ голый фактъ безъ нравственныхъ основаній, какъ силу, не освященную правомъ. Всего явственнѣе и рѣзче это выражено въ сказкахъ, въ крайнемъ проявленіи у Ларры, сына Орла, въ меньшей степени у Челкаша, Орлова, особенно Промтова и у очень многихъ другихъ.
Личность, возставшая на общество, кромѣ силы, на которую нужно опереться, ищетъ своего права, оправданія своего возстанія, ищетъ религіозно-нравственной санкціи. Фактъ возстанія самъ себя не оправдываетъ и по существу оправдывать не можетъ. Важна не сила желанья, не наголодавшееся "хочу", а правда "желанья", моральное право -- хотѣть.
И у Горькаго, несомнѣнно, есть очень различные мотивы протестующаго настроенія; его произведенія представляютъ собой цѣлую картинную галлерею протестующихъ людей различнаго типа. Мы не остановимся здѣсь на подробномъ разборѣ и классификаціи ихъ. Есть здѣсь и такіе, что въ протестѣ своемъ, въ возстаніи личности противъ общества выступаютъ съ обнаженнымъ желаніемъ, безъ всякой санкціи, не нуждаясь въ ней, чураясь ея. Есть и такіе, которые смутно чувствуютъ необходимость идеальныхъ основаній для своего бунта противъ общества, но не знаютъ, гдѣ искать ихъ; они все же поднимаютъ вопросъ о нравственномъ правѣ протеста... "Какъ бывшій человѣкъ, я долженъ смирять въ себѣ всѣ чувства и мысли, когда-то мои. Это, пожалуй, вѣрно... Но чѣмъ же я и всѣ мы, чѣмъ же вооружимся мы, если отбросимъ эти чувства?" -- спрашиваетъ ранній философъ босячества, Кувалда, и слова его не остаются безъ отклика... И если нѣтъ въ той философіи босячества, философіи протеста, которую даетъ Горькій въ своихъ произведеніяхъ, опредѣленнаго и рѣшительнаго отвѣта на эти запросы, то цѣнны ужъ самые эти порыванія протестующей личности -- исходить въ своихъ стремленіяхъ, вопреки другой, аморалистической тенденціи творчества Горькаго, не изъ одного только слѣпого и скользкаго "хочу", изъ обнаженнаго акта воли, но и изъ сознательнаго и устойчиваго убѣжденія въ нравственной правотѣ своихъ притязаній. И вотъ истинное обоснованіе правды возставшей личности -- силой такого большого таланта -- было бы, дѣйствительно, дѣломъ громадной общественной и моральной важности; но въ настоящихъ размѣрахъ задача эта могла бы быть выполнена при иныхъ религіозно-нравственныхъ предпосылкахъ, которыхъ чуждо художественно-философское творчество Горькаго.
Многое въ этомъ творчествѣ намъ пришлось здѣсь едва затронуть, многое осталось совершенно нетронутымъ. Но мы хотѣли поговорить только о нѣкоторыхъ его мотивахъ, главнымъ образомъ, отрицательныхъ, -- о положительныхъ много говорилось и говорится.