Такъ жить не можешь ты, такъ жить не хочешь ты.
Гдѣ-жъ свѣтъ и гдѣ исходъ?...
Но если Надсонъ и Гаршинъ уязвлены столь-же безусловнымъ разладомъ своего нравственнаго бога и реальнаго міра, то имъ совершенно чужды тѣ моменты успокоительнаго разрѣшенія конфликта, которые порой посѣщаютъ Чехова въ его примиренномъ съ дѣйствительностью оптимистическомъ пантеизмѣ. Чеховъ приближается къ нимъ только правою рукою, шуйцей же, какъ я уже говорилъ, тянется совсѣмъ въ другую сторону.
Надсона удручаетъ "всесильная пошлость", царящая кругомъ. "Скучные дни пошлой прозы, тоски и обмана", торжество "торгашества и тьмы", "борьбы и наживы" заставляли чуткаго поэта чувствовать себя "въ людномъ мірѣ, какъ въ глухой пустыни". "Въ этомъ мірѣ подъ вѣчнымъ ненастьемъ, въ мірѣ слезъ, въ нищетѣ и крови" Надсона угнетало и мучило безсиліе его идеаловъ надъ непривѣтливой дѣйствительностью. "Весь міръ, огромный міръ, раскинутый кругомъ", представляется ему только тѣсной тюрьмой...
... Другъ мой, напрасны святые порывы:
На жизненной сценѣ, залитой въ крови
Довольно простора для рынка наживы,
И тѣсны для свѣтлаго храма любви!...
Богъ Надсона, великій, чистый, сіяющій своей правдой, какъ солнце, но такой же безсильный передъ страшной силой жизни, такой-же безпомощный передъ лицемъ дѣйствительности, какъ и нравственный богъ Чехова. Богъ Надсона -- только богъ-добро, добро несомнѣнное, но лишенное реальной силы, онъ не властенъ надъ дѣйствительностью; стихійное теченіе исторической жизни не слушается и не хочетъ слушаться его правды.
Отверзтой безднѣ зла, зіяющей мнѣ въ очи,