Ни дна нѣтъ, ни границъ -- и на ея краю
Окутанъ душной мглой невыносимой ночи,
Безсильный, какъ дитя, въ раздумьѣ я стою:
Что значу я, пигмей, со всей моей любовью,
И разумомъ моимъ, и волей, и душой.
Предъ льющейся вѣка страдальческою кровью,
Предъ вѣчнымъ зломъ людскимъ и вѣчною враждой?!
Ни "властью царственной", ни силою могучей не обладаетъ тотъ нравственный богъ, которому молится Надсонъ, "глубокое сознаніе своей ничтожности" неудержимо влечетъ его служить другому богу, но не тому, "предъ чьими алтарями народъ, простертый ницъ, въ смиреніи лежитъ". Не фактическое могущество увлекаетъ его, а нравственное величіе, которое одинаково обаятельно, даже и лишенное творческой силы...
"Я не тому молюсь, кто окруженъ толпами
Священнымъ трепетомъ исполненныхъ духовъ,