Сердце грызетъ, какъ змѣя, отравляетъ блаженство.
Кромѣ этихъ разговоровъ его героя о нравственной необходимости хотя бы относительной вѣчности, кромѣ особеннаго интереса В. Г. Короленка къ религіознымъ исканіямъ все разрѣшающей истины, кромѣ хотя сдержаннаго, но серьезнаго, глубокаго, вдумчиваго отношенія къ тайнѣ жизни, общая картина жизни, нарисованная хѵдожникомъ въ его произведеніяхъ, оставляетъ такое впечатлѣніе, что полная правда на землѣ неосуществима, полное возстановленіе личности въ ея правахъ невозможно. Въ погибшихъ уже жертвахъ жизни она поругана невозвратимо. Но если нѣтъ полной и безусловной правды, если нельзя раскрыть весь смыслъ жизни, "глубокій, какъ море, и заманчивый, какъ дали просыпающейся жизни", если уже человѣкъ не созданъ для счастья, какъ птица для полета, если невозможна жизнь, въ настоящемъ по крайней мѣрѣ, безъ приношенія человѣческихъ жертвъ, людей на цѣпи, людей безъ солнца и свѣта, феноменовъ безъ рукъ, то все же и въ этомъ преходящемъ и бренномъ существованіи еще очень возможно любить человѣка и дѣлать ему возможное на землѣ добро. Это возвышаетъ жизнь, осмысливаетъ и согрѣваетъ ее любовнымъ тепломъ, это украшаетъ жизнь истинно человѣческой красотой, нравственной красотой сознательнаго служенія человѣку. И здѣсь Короленко напоминаетъ Тургенева.
В. Г. Короленко не закрываетъ глаза на ужасы жизни, не прячетъ голову подъ крыло близорукаго оптимизма, но онъ не боится жизни, а любитъ ее и любуется ею. Онъ видитъ въ ней глубокіе бездонные омуты, и грозные неприступные обрывы, видитъ давящія человѣка громады, чувствуетъ ихъ тяжесть, видитъ и голыя, безжизненныя, холодныя скалы и далекія вершины, озаренныя золотыми лучами восходящаго солнца, видитъ впереди огни, но любитъ, болѣе всего любитъ настояшую, непосредственную жизнь, любитъ эту близкую дѣйствительность, живого близкаго человѣка и умѣетъ находить въ немъ свои хорошія стороны.
Все это даетъ ему силы жить и работать...