Близкая духовная связь, кровное родство Горькаго съ Короленко замѣчается также въ отношеніи идейнаго содержанія ихъ творческой работы, хотя это, какъ увидимъ далѣе, не исключаетъ самыхъ существенныхъ различій между ними. У Короленко же, быть можетъ, первоначально вдохновлялся Горькій въ своемъ правдоискательномъ настроеніи. Напряженныя, активныя исканія смысла жизни, исканія Бога, жажда воли и безпокойная, куда-то зовущая тоска, тоска по настоящей правдѣ, по настоящей жизни всюду слышится въ произведеніяхъ Горькаго, какъ и Короленко. Типъ мятежно тоскующей, возмущенной несправедливостью жизни, недовольной и активно протестующей личности, столь общій всѣмъ произведеніямъ Горькаго, какъ изъ босяцкой, такъ и изъ всякой другой жизни, въ основныхъ своихъ чертахъ былъ уже фиксированъ Короленко, и фиксированъ тоньше, изящнѣе. "Типъ протестующаго униженнаго, -- писалъ еще въ 1887 г. Мережковскій о Короленко, -- преслѣдуетъ молодого беллетриста". Яркіе художественные образы Соколинца, Тибурція, бродяги -- Панова, сапожника Андрея Ивановича, камышинскаго мѣщанина, феномена и др., многое предвосхищаютъ въ Челкашѣ, Кувалдѣ, Коноваловѣ, сапожникѣ Гришкѣ Орловѣ, Безрукомъ ("Тоска"). У Короленко уже мы находимъ столь излюбленную героями Горькаго "линію". "Такая линія... каждому человѣку своя линія назначена, изъ своей линіи, какъ не тянись, не вытянешься"... такъ говоритъ Безпріютный "На пути", это очень напоминаетъ фаталистическія разсужденія горьковскихъ героевъ о линіи и планидѣ, Коновалова, "Безрукаго" (въ "Тоскѣ") и др.

Но Горькій не усвоилъ въ полной мѣрѣ у своего учителя послѣдовательно и неуклонно проведенной черезъ всю литературную дѣятельность Короленко, апологіи человѣка и человѣчности. Конечно, и въ произведеніяхъ Горькаго мы встрѣчаемся съ увлеченной защитой правъ индивидуальности, конфликтъ этой индивидуальности съ общественной средой, съ общимъ строемъ жизни, доминирующій мотивъ въ поэзіи Горькаго. Но его странная апологія гармонической индивидуальности, имѣющая, какъ много разъ указывалось, близкое, сознательное или безсознательное родство съ сверхчеловѣческимъ индивидуализмомъ Ницше, въ увлеченіи своемъ достигаетъ крайняго гиперболическаго развитія основныхъ принциповъ. Культъ индивидуальнаго въ личности у Горькаго вплоть подходитъ къ тѣмъ крутымъ и темнымъ обрывамъ крайняго индивидуализма, гдѣ онъ допускаетъ на алтарѣ своего бога даже и человѣческія жертвы. "Нѣкоторые, -- говоритъ "читатель" Горькаго, эта воплощенная совѣсть писателя, -- смѣло ищутъ чего-то, что окрыляя умъ, возстановило бы вѣру людей въ самихъ себя. Часто идутъ не въ ту сторону, гдѣ хранится вѣчное, объединяющее людей, гдѣ живетъ Богъ... Тѣ, которые ошибаются въ путяхъ къ истинѣ -- погибнутъ! Пускай, не нужно имъ мѣшать, не стоитъ ихъ жалѣть -- людей много! Важно стремленіе, важно желаніе души найти Бога, и если въ жизни будутъ души, охваченныя стремленіемъ къ Богу, Онъ будетъ съ ними и оживитъ ихъ, ибо Онъ есть безконечное стремленіе къ совершенству"... {Разсказы М. Горькаго, томъ III (1900 г., стр. 246).}. Гуманистъ-апологетъ живого человѣка, Короленко не можетъ не жалѣть людей, отдаваемыхъ въ жертву невѣдомому богу, выше живого человѣка постановленному, -- "безконечному стремленію къ совершенствованію". "Человѣкъ живетъ, -- говоритъ онъ, -- не для того, чтобы служить матеріаломъ для тѣхъ или другихъ схемъ... а и самъ по себѣ. Дорогъ "человѣкъ", дорога его свобода, его возможное на землѣ счастіе"... Горькій въ своемъ индивидуализмѣ готовъ посягнуть на самаго человѣка, выше самаго человѣка онъ ставитъ его силу и красоту. Короленкѣ съ его гуманизмомъ, чтущемъ личность, какъ высшую святыню, дорогъ человѣкъ самъ по себѣ. Но только самъ человѣкъ не можетъ быть подмѣненъ его счастьемъ и удовлетвореніемъ потребностей, самъ человѣкъ не въ счастьи, а въ человѣческомъ достоинствѣ, и здѣсь у Короленко чувствуется сознательный или безсознательный уклонъ въ сторону эвдемоническаго идеала. У Горькаго гораздо болѣе значительный уклонъ въ другую сторону отъ истиннаго гуманистическаго культа свободно самоопредѣляющейся живой человѣческой личности. "Не въ счастьи смыслъ жизни, -- говоритъ тотъ же "Читатель" и довольствомъ собой не будетъ удовлетворенъ человѣкъ, -- онъ все же выше этого. Смыслъ жизни въ красотѣ и силѣ стремленгя къ цѣлямъ, и нужно, чтобы каждый моментъ бытія имѣлъ свою высокую цѣль" {III томъ, стр. 254. Курсивъ мой.}. Творческое начало красоты и силы признается имъ высшей цѣнностью. Его увлеченное и восторженное воспроизведеніе красивой и мощной гармонической индивидуальности въ образахъ Промотова въ "Проходимцѣ", "Челкаша", "Мальвы", "Вареньки Олесовой", Кузьки въ "Тоскѣ" достаточно выразительно говоритъ объ этомъ. Еще ярче и опредѣленнѣе говорятъ о культѣ красивой мощи, сильной и гармонически смѣлой индивидуальности сказочные образы въ разсказѣ "Макаръ Чудра", "Старуха Изергиль", "Ханъ и его сынъ" и др. Даже прекрасный образъ Сокола, поднявшагося высоко въ небо, увлекаетъ художника, прежде всего очаровательной красотой своего полета; и аморальный соколиный полетъ, если такъ можно выразиться, вызываетъ у художника столь же сильное восхищеніе, какъ и моральный. "Благодаря этой чувствительности къ красотѣ силы, въ чемъ бы она ни проявлялась, -- пишетъ H. K. Михайловскій, -- г. Горькій и самъ стоитъ, и читателей своихъ держитъ на нѣкоторомъ распутьи" {"Русское Богатство", 1902 т. No 2. "Литература и жизнь", стр. 175.}... H. K. Михайловскій очень вѣрно указалъ въ творчествѣ Горькаго культъ "красоты силы" независимо отъ ея нравственныхъ свойствъ. "Это сильно, прежде всего сильно, а потому морально и хорошо", -- говоритъ дѣйствующее лицо въ "Ошибкѣ". Но сила, такъ же, какъ и "красота, -- говоритъ H. K. Михайловскій, -- есть нѣчто въ родѣ великолѣпной крышки, покрывающей сосуды съ самымъ разнообразнымъ цѣлебнымъ и ядовитымъ, чистымъ и грязнымъ содержаніемъ" {Тамъ же, стр. 174.}. У Короленко эта великолѣпная крышка занимаетъ свое второе, подчиненное мѣсто; автономность нравственной цѣнности живой человѣческой личности выдержана имъ въ несравненно большей чистотѣ и послѣдовательности. Онъ чуждъ свособразнаго горьковскаго художественнаго аморализма, полагающаго красивую силу и сильную красоту гармонической, вездѣ и въ добромъ, и въ зломъ остающейся самой собой индивидуальности, -- аморализма, все позволяющаго ради могучаго творческаго начала жизни, отрицающаго долгъ и нравственную обязанность. У Короленко страстная любовь къ природѣ, обаяніе ея красоты и силы не парализуетъ моральнаго начала, примата нравственной воли, а, напротивъ, находится подъ ея постояннымъ контролемъ и авторитетомъ, потому что въ немъ заключено самое высшее и дѣнное въ человѣкѣ, божественное начало человѣческой личности. Богъ, какъ высшая правда земли.

IX.

Изъ нашихъ художниковъ-классиковъ В. Г. Короленко больше всего напоминаетъ Тургенева. Кромѣ внѣшняго сходства, ихъ сближаетъ и роднитъ замѣтная общность настроеній, ласковая, но грустная улыбка, неопредѣленный задумчивый взоръ, устремленный куда-то въ темную неясную даль, куда уходитъ быстро текущая, измѣнчивая и непреклонная въ своихъ рѣшеніяхъ жизнь, унося съ собой наши боли и радости, увлеченія и ошибки. Тихая скорбь остается въ душѣ читателя, скорбь о жизни прекрасной и могучей, но быстро уходящей и безсильной отвѣтить на полноту нравственныхъ запросовъ человѣка и его правды. Бренность и преходимость навѣваетъ безотчетную, тяжелую грусть, а нравственное существо человѣка требуетъ вѣчности. "Природа неотразима; ей спѣшить нечего и рано или поздно она возьметъ свое. Безсознательно и неуклонно, покорная законамъ, она не знаетъ искусства, какъ не знаетъ свободы, какъ не знаетъ добра: отъ вѣка движущаяся, отъ вѣка преходящая, она не терпитъ ничего безсмертнаго, ничего неизмѣннаго... Человѣкъ -- ея дитя; но человѣческое -- искусственное -- ей враждебно, именно потому, что онъ силится быть неизмѣннымъ и безсмертнымъ. Человѣкъ дитя природы: но она всеобщая мать и у ней нѣтъ предпочтеній: все, что существуетъ въ ея лонѣ, возникло только на счетъ другого и должно въ свое время уступить мѣсто другому -- она создаетъ, разрушая, и ей все равно: что она создаетъ, что она разрушаетъ -- лишь бы не переводилась жизнь, лишь бы смерть не теряла правъ своихъ..." {"Сочиненія И. С. Тургенева" (изд. 1880 г.) т. ѴІЙ "Довольно", стр. 55.}

То же возмущеніе или только задумчивая грусть, вызываемыя сознаніемъ конечности и случайности нашего существованія, то же сдержанное, еще болѣе, чѣмъ у Тургенева, сдержанное, но тѣмъ не менѣе несомнѣнное требованіе вѣчности, вытекающее изъ моральныхъ побужденій, чувствуется и въ творчествѣ Короленка. Вотъ напр., какъ въ неоконченномъ разсказѣ "Съ двухъ сторонъ" ("О двухъ настроеніяхъ") разсказчикъ Гавриловъ высказывается на этотъ счетъ:

"Какъ вы думаете, если бы наука доказала намъ, что наша планета состарилась, смертельно заболѣла, кашляетъ и умираетъ, и что человѣчеству остается прожить на ней не болѣе какихъ-нибудь... ну, скажемъ, трехъ тысячъ лѣтъ? Повидимому, не все ли равно вамъ? А между тѣмъ, навѣрное, вамъ было бы очень грустно, и я полагаю, что это печальное обстоятельство стало бы фигурировать въ газетахъ, какъ причина многихъ сумасшествій и самоубійствъ. Это доказываетъ, конечно, старую истину: намъ мало жить непосредственною жизнью, въ своемъ личномъ сушествованіи; намъ необходимо чувствовать звено, связанное съ чѣмъ-то болѣе возвышеннымъ, болѣе постояннымъ и прочнымъ. Это чувство составляетъ содержаніе вѣры. Формы могутъ мѣняться и мѣняются постоянно, но когда исчезнетъ самое содержаніе, когда отдѣльная жизнь представляется жалкою случайностью, когда все, какъ для меня въ то время {Разсказчикъ переживалъ тогда періодъ увлеченія матеріализмомъ, столь характерный для юношей 60-ыхъ гг.}, сводится, наконецъ, къ комку грязи, въ которомъ замыкается весь Божій міръ, тогда и моя собственная жизнь теряетъ цѣну и меркнетъ" {"Русская Мысль" 1888 г., No 12, стр. 245.}.

Смыслъ жизни полагается здѣсь въ вѣчности, но въ какой-то относительной вѣчности. "Мало жить непосредственной жизнью", хочется связать свое преходящее существованіе съ чѣмъ-то болѣе возвышеннымъ, болѣе постояннымъ и прочнымъ".

Знай, для любви и для счастья мнѣ нужно безсмертье.

Вѣчности счастіе проситъ, вѣчности требуетъ жизнь...

Эта тяжелая мысль надъ душой тяготѣетъ,