На эти вопросы нѣтъ у художника прямого отвѣта; онъ въ глубокой задумчивости останавливается передъ этими страшными вопросами, не отворачиваясь отъ нихъ, но и не находя полнаго, все разрѣшающаго отвѣта... Измученный вопросами, Залѣсскій отдается всеисцѣляющему дѣйствію красивой и ласкающей природы, которая нашептываетъ ему, спящему, "слова нѣги и счастія", нѣжно склоняя принять свою собственную правду, правду своего рѣшенія.

Полнаго, всеразрѣшающаго отвѣта на мучительные вопросы Короленко не знаетъ, какъ вообще не знаетъ онъ всей полноты истины, всецѣло раскрывающей тайну жизни; но онъ чувствуетъ и знаетъ, что природа одна только "способна взять у человѣка всѣ его невзгоды и заботы, усмирить тревогу въ душѣ, покрыть всякую душевную боль дыханіемъ своей спокойной красоты". Но и она, могучая и огромная природа, не всегда способна побѣдить въ немъ душевную боль и тоску мучительныхъ вопрошаній. Силы ея чаръ имѣютъ удивительную власть надъ чутко воспринимающей ихъ душой художника, но чары эти не всесильны, онѣ не всегда могутъ сдѣлать такъ, чтобы ужаснаго вчерашняго какъ будто не было.

Хотя иногда художнику представляется, подъ обаяніемъ этихъ чаръ, что жизнь, "покрывая всякую душевную боль дыханіемъ своей спокойной красоты", какъ бы носитъ въ себѣ самой элементъ моральности, человѣчности, самими стихіями могучей природы обезпечивая торжество человѣческой правды и добра. Въ разсказѣ "Морозъ" авторъ какъ бы даже боится одобрить слова Сокольскаго, когда тотъ говоритъ, что его другъ "казнилъ въ себѣ подлую человѣческую природу..." "Вы сказали, кажется, -- подлую человѣческую природу?" переспрашиваетъ онъ разсказчика. Слишкомъ любитъ художникъ живую жизнь, слишкомъ вѣритъ онъ въ человѣка, въ его человѣческую природу, чтобы безъ колебаній допустить этотъ рѣзкій и огульный приговоръ. Но какъ бы то ни было, все же глубокимъ нравственнымъ смысломъ художественнаго образа "романтика" Игнатовича, погибающаго изъ протеста противъ совѣсти, способной замерзать (при пониженіи температуры тѣла на два градуса), изъ брезгливости къ оскорбляющимъ достоинство человѣка проявленіямъ природы, В. Г. Короленко достаточно ясно и выразительно говоритъ о своей неувѣренности во все разрѣшающей и все исцѣляющей силѣ могучей природы, о своей неувѣренности въ томъ, что великая природа, порою успокаивающая и исцѣляющая, не способна посягнуть на человѣческую правду, совѣсть, добро. Конфликтъ идеала и дѣйствительности, требованій нравственной правды человѣка и условій реальной жизни самой природы разрѣшается здѣсь очень неблагопріятно для дѣйствительности и природы. Въ такія минуты трудно любить жизнь; нельзя любоваться природой, когда она замораживаетъ совѣсть...

На ряду съ столь прославленнымъ, примиреннымъ пантеизмомъ въ творчествѣ В. Г. Короленка живетъ и столь же страстно заявляетъ о себѣ непримиримый идеализмъ, выше всего полагающій человѣка и его правду. Кромѣ того, и самый пантеизмъ Короленка требуетъ болѣе опредѣленной квалификаціи, чѣмъ тѣ огульныя и одноцвѣтныя утвержденія, въ какихъ обычно Короленко называется пантеистомъ.

VIII.

Значеніе художественнаго творчества Короленко очень велико. Кромѣ непосредственнаго вклада въ литературу, который сдѣлалъ Короленко своими художественными произведеніями и публицистическими статьями, его значеніе въ исторіи русской литературы обнаруживается вліяніемъ на послѣдующихъ, болѣе молодыхъ писателей, и прежде всего на Максима Горькаго.

О значеніи Короленко въ его литературной судьбѣ самъ Максимъ Горькій въ своей автобіографіи {"Семья" 1899 г., No 35.} вотъ что говоритъ: "Въ 1893--1894 г. и познакомился съ В. Г. Короленко, которому обязанъ тѣмъ, что попалъ въ большую литературу. Онъ очень много сдѣлалъ для меня, многое указалъ, многому научилъ". "Напишите объ этомъ, непремѣнно напишите, -- пишетъ Горькій въ письмѣ къ г. Городецкому: -- его, Горькаго, училъ писать Короленко, а если Горькій мало усвоилъ отъ Короленко, въ этомъ виноватъ онъ, Горькій". Но, на самомъ дѣлѣ, Горькій, какъ художникъ, не мало усвоилъ отъ своего, четвертаго, учителя {Первымъ, какъ извѣстно, онъ называихъ солдата -- повара Смураго, вторымъ адвоката Ланина, третьимъ -- человѣка "внѣ общества" Калюжнаго и четвертаго В. Г. Короленко.}. Онъ усвоилъ отъ Короленко основной его художественный пріемъ, мастерское умѣнье оживотворять мертвую природу, одухотворять и очеловѣчивать ее. Пріемъ этотъ Горькій развилъ и индивидуализировалъ, но исходнымъ пунктомъ, сознательнымъ или безсознательнымъ первоначальнымъ образцомъ послужило, надо думать, художественное творчество Короленко. И трудно сказать, кто ушелъ въ этомъ отношеніи дальше -- учитель или ученикъ. У обоихъ картины могучей и красивой природы обильно напоены тончайшими ароматами человѣческой души, сочно пропитаны яркими красками душевныхъ переживаній, согрѣты и освѣщены теиломъ и свѣтомъ человѣческаго сознанія. Природа у обоихъ художниковъ рисуется живой, говорящей, понятной, она груститъ и радуется, грозитъ и жалуется, смѣется и плачетъ, стонетъ и негодуетъ, бунтуетъ и смиряется. Природа для нихъ близкая, родная душа, понятная и чуткая. Учителю болѣе близка далекая Сибирь, оттуда онъ вывезъ свои поэтическія вдохновенія, ученикъ исходилъ всю матушку Россію европейскую, и ея невеселыя картины наложили неизгладимую печать на его поэзію. У Короленко вы найдете прекрасныя картяны ледохода на сибирскихъ рѣкахъ, задумчиво грустные виды суровой сибирской природы, поэзію ея морозовъ и снѣговъ, одинокіе берега Лены, тайгу и степь. Горькій любитъ больше всего море, вольное степное раздолье. Море изображаетъ онъ во всѣхъ видахъ. Великолѣпными морскими пейзажами начинаются большинство разсказовъ Горькаго: "Мальна", "Макаръ Чудра", "Пѣсня о соколѣ" и т. п. Въ нѣсколькихъ красивыхъ метафорахъ художникъ съ удивительной экономіей формы фиксировалъ выразительные моменты жизни моря, этого какъ бы живого, родного и близкаго ему существа: "Море смѣялось", "Море дремлетъ", "Море ластится къ берегу"... Его поэзія моря можетъ соперничать съ живописью Айвазовскаго. Прекрасныя картины морского берега, которыми открывается разсказъ "Мальва", стоитъ великолѣпнаго эскиза Короленко "Рѣка играетъ". Мы жалѣемъ, что изъ опасенія неумѣренно увеличить размѣры статьи, намъ не придется здѣсь сдѣлать характеристику художниковъ параллельными выдержками изъ ихъ произведеній.

Короленко также передалъ Горькому смѣлость размаха художественной кисти, создающіе грандіозныя картины большого образца. Характерно для Короленко въ этомъ отношеніи то мѣсто изъ повѣсти "Безъ языка", гдѣ яркими и сочными красками рисуется величественный видъ Нью-Іорка, какъ онъ открывается приближающимся путешественникамъ, или еще значительнѣе великолѣпное большое полотно Ніагары.

"Было еще темно, поѣздъ какъ-то робко вползалъ на мостъ, висѣвшій надъ клубящейся далеко быстрой рѣкой. Мостъ вздрагивалъ и напрягался подъ тяжестью, какъ туго натянутая струна, а другой такой же мостъ, кинутый съ берега на берегъ, на страшной высотѣ, казался тонкой полоской кружева, сквозившей во мглѣ. Внизу шумѣло пѣнистое теченіе рѣки, и на скалахъ дремали зданія города, а надъ ними изъ камней струилась и падала книзу вода тонкими бѣлыми лентами. Дальше пѣна рѣки сливалась съ бѣловатымъ туманомъ, который клубился и волновался точно въ гигантскомъ котлѣ, закрывая зрѣлище самаго водопада. Только глухой шумъ, неустанный, ровный и какой-то безнадежный, рвался оттуда, наполняя трепетомъ и дрожаніемъ сырой воздухъ мглистой ночи. Будто бы въ туманѣ ворочалось и клокотало что-то огромное и глухо стонало, жалуясь, что нѣтъ ему-то покоя отъ вѣка и до вѣка.

Поѣздъ продолжалъ боязливо ползти надъ бездной, мостъ все напрягался и вздрагивалъ, туманъ клубился, какъ дымъ огромнаго пожара, и, подымаясь къ небу, сливался тамъ съ грядой дальнихъ облаковъ. Потомъ вагонъ пошелъ спокойно, подъ вагономъ зазвучала твердая земля, поѣздъ сошелъ съ моста и потянулся, прибавляя ходъ, вдоль берега. Тогда стало вдругъ свѣтлѣе, изъ-за облака, которое стояло надъ всѣмъ пространствомъ огромнаго водопада, приглушая его грохотъ, -- выглянула луна, и водопадъ оставался сзади, а подъ водопадомъ все стояла мглистая туча, соединявшая небо и землю... Казалось, какое-то летучее чудовище припало въ этомъ мѣстѣ къ рѣкѣ и впилось въ нее среди ночи, и ворчитъ, и роется, и клокочетъ"...