"Не виновата деревня, "міромъ" приковавшая на цѣпь живого человѣка... Нельзя же допустить, чтобы сумасшедшій рубилъ людей топоромъ. Не виноваты бабы... Не виноваты врачи, -- они все время толкуютъ земству о необходимости новыхъ затратъ. Не виновато земство -- оно не можетъ взыскать недоимокъ, а нуждъ такъ много... Не виноваты ни эти поля, ни перелѣски, ни хлѣба, ни темный лѣсъ, съ одной стороны все ближе подступавшій къ его дорогѣ... И Бухвостовъ съ тоской оглядывался кругомъ, среди этой ласковой тишины, чувствуя, что чисто деревенское "смиреніе" передъ этой общей невинностью такъ и льется въ его цѣпенѣющую душу и что въ умѣ его уже готова сложиться фраза, которая, казалось, такъ и носится въ воздухѣ надъ этими "смиренными" нивами и надъ спящими деревнями:
-- Ничего не подѣлаешь!..
А между тѣмъ онъ чувствовалъ, что вина на лицо, огромная, хотя и безличная, и это по "прежнему не давало ему покоя, а сознаніе прокрадывающагося въ душу смиренія только доводило его до бѣшенства..."
Бухвостовъ не мирится на формулѣ "общей невинности", вина "огромная, хотя и безличная" не даетъ ему покоя, нравственное чувство не можетъ успокоиться и возмущенно клокочетъ... И даже природа властная и чарующая, столь сильно и неотразимо дѣйствующая всегда на чуткую къ ея красотѣ душу художника, не можетъ своими ласками усмирить негодующее сердце его героя, не можетъ облегчить и прояснить его омраченную тяжелымъ впечатлѣніемъ душу. "Хоть ночь была чудесная, такая, о какихъ онъ мечталъ въ городской сутолкѣ, такая, которая способна взять у человѣка всѣ его невзгоды и заботы, усмирить тревогу въ душѣ, покрыть всякую душевную боль дыханіемъ своей спокойной красоты, но онъ чувствовалъ, что даже ей не побѣдить неопредѣленной тревоги, которая торчала въ немъ настоящей занозой..."
Почти въ каждомъ произведеніи изображается поруганіе человѣка жизнью, способное до глубины души потрясти читателя, вызвать въ немъ чувство возмущеннаго негодованія. Объ этомъ говорятъ почти всѣ произведенія В. Г. Короленко. Обойденный жизнью человѣкъ, только во снѣ разгибающійся во весь свой истинно человѣческій ростъ, рисуется художникомъ въ лицѣ несчастнаго Макара ("Сонъ Макара"); страшная драма подъ шумъ лѣса разыгрывается въ разсказѣ "Лѣсъ шумитъ"; неизвѣстно, за что человѣкъ убиваетъ человѣка въ разсказѣ "Въ ночь подъ праздникъ"; цѣлая галлерея униженныхъ и изуродованныхъ людей содержится "Въ послѣдственномъ отдѣленіи"; вотъ глухо и незамѣтно заѣзженный жизнью "старый звонарь, человѣкъ, для котораго вся жизнь "сомкнулась въ угрюмую и тѣсную вышку колокольни"; вотъ "крѣпко обиженный людьми" и "Богомъ убитый" "Убивецъ"; вотъ тоскующій Соколинецъ, вотъ скорбный герой Атъ-Давана, вотъ бродяга отъ роду -- Пановъ, вотъ страшный "феноменъ", безрукій уродъ, изрекающій горькіе парадоксы о человѣческомъ счастьи, вотъ человѣкъ на цѣпи и т. д., и т. д., все это вольныя и невольныя, личныя и безличныя надругательства надъ человѣческой личностью. О томъ же говорятъ и публицистическія статьи В. Г. Короленко, и въ нихъ онъ является гуманистомъ въ наилучшемъ смыслѣ слова, страстнымъ апологетомъ живой и цѣльной человѣческой личности, борцомъ за ея право и свободу. И здѣсь онъ скорбитъ объ умаленіи личности. В. Г. Короленко протестуетъ противъ "человѣческихъ жертвоприношеній" въ "мультанскомъ дѣлѣ" {"Русское Богатство" 1894 г., No 11, 1895 г., No 6. "Мультанское жертвоприношеніе". "Русское Богатство" 1895 г., No 11. "Рѣшеніе сената по мультанскому дѣлу". "Русское Богатство" 1896 г. Подписано только "Вл. Кор.". "По поводу доклада священника Блинова" ("новые факты изъ области человѣческихъ жертвоприношеній"). "Русское Богатство" 1898 г, No 9.}, гдѣ обвиняемые вотяки оказались, какъ онъ блестяще показалъ, не жрецами, а жертвами, человѣческими нсертвами полицейскаго насилія и слѣдственнаго произвола. О полной потери собственной личности, до желанія подмѣнить ее какой-нибудь чужой, самозванной, объ умаленіи личности какъ въ нечеловѣческихъ самоуниженіяхъ, такъ въ столь же нечеловѣческихъ самовозвеличеніяхъ говоритъ В. Г. Koроленко въ "Современной самозванщинѣ" и "Самозванцахъ гражданскаго вѣдомства"; извращенныя понятія о чести и искажающія ликъ человѣческій заболѣванія личности интересуютъ его въ статьяхъ: "Русская дуэль въ послѣднее время", "Два убійства" и др.
Мысль и чувство художйика постоянно сосредоточены около этихъ вопросовъ; онъ напряженно думаетъ объ униженіи человѣка, постоянно болѣетъ имъ; горьки эти думы и мучительны болѣнія. Кто, какъ и чѣмъ отвѣтитъ за всѣ надругательства надъ человѣкомъ, за попраніе личности? Человѣкъ родится свободнымъ, но повсюду въ цѣпяхъ, сказалъ великій гуманистъ. "Человѣкъ созданъ для счастья, какъ птица для полета...", а онъ, лишенный рукъ, изуродованный жизнью, пресмыкается въ грязи и униженіи, несчастный и подавленный... Кто виноватъ во всемъ этомъ, кто отвѣтитъ за это? Какъ быть?
В. Г. Короленко не мирится съ печальной дѣйствительностью, онъ не чуждъ "энергичнаго протеста" и властныхъ призывовъ къ активной борьбѣ, но онъ не хочетъ и не можетъ разорвать всѣ связи съ дѣйствительной жизнью настоящаго, не хочетъ огульно осудить ее, отказаться отъ нея совершенно, вступивъ въ вѣчно непримиримый, безысходный конфликтъ съ этой жизнью. Короленко умѣетъ протестовать противъ дѣйствительности, онъ расходится съ ней во имя своего идеала, борется и негодуетъ, но конфликтъ его не безнадежный, война -- непримиримая. Не все въ дѣйствительности для него безусловно скверно, не вся она и не всегда она печальна, не все въ ней вызываетъ протестъ, и протестъ противъ темныхъ сторонъ дѣйствительности никогда почти не принимаетъ у Kopoленка форму чувства брезгливости, холоднаго презрѣнія; онъ не уходитъ на неприступныя, недосягаемыя высоты, безнадежно и навсегда отрѣзанныя отъ міра дѣйствительности, и къ дѣйствительности хочетъ вернуться. Его идеалъ земной, идеалъ человѣческій, подымаясь съ земли, отъ человѣка, отъ слезъ и страданій человѣческихъ, онъ къ нимъ же хочетъ вернуться. "Испаренія сердца", сгущаясь въ небѣ, осѣдаютъ снова на землю въ поэтическихъ грезахъ для облегченія и возвеличенія земного бытія. Мысль и чувство художника поднимаются надъ землею, порою высоко, высоко, но только не упускаютъ изъ виду землю и ея интересовъ. В. Г. Короленко любитъ землю и любитъ живущаго на ней близкаго, конкретнаго человѣка, и его гуманистическій идеалъ не можетъ оторваться отъ этого, вдохновляющаго его, земного человѣческаго идеала. Авторъ любитъ живого человѣка и вѣритъ, чта живъ Богъ въ человѣкѣ. Не въ идеалѣ только, но реально въ такомъ, каковъ онъ есть, со всей земной пылью и грязью... Поэтому-то жизнь не представляется Короленко такой безотрадной, сплошь выжженной пустыней, въ которой нѣтъ мѣста идеалу; онъ любитъ простой, здоровой, безыскусственной любовью жизнь, которая властно зоветъ къ себѣ художника, сильная и мощная, обогащая его впечатлѣніями и вдохновеніями, заставляя мыслить и страдать, мучиться и радоваться. Жизнь растетъ и ширится, не устраняя человѣка съ его человѣческой правдой, но и не подчиняясь ей, не слушаясь и не смиряясь передъ ней.
Характерно въ этомъ отношеніи одно мѣсто въ очеркѣ "На пути" ("Сѣверн. Вѣстн." 1888 г., февраль). Въ партіи арестантовъ идетъ староста, бродяга Пановъ "Безпріютный", о которомъ намъ приходилось говорить. На одномъ изъ этаповъ его встрѣчаетъ инспекторъ, который помнитъ Панова еще молодымъ человѣкомъ. Полковникъ и самъ былъ тогда молодъ, и вотъ добродушному человѣку захотѣлось поговорить со старымъ арестантомъ. "Онъ вспомнилъ себя еще молодымъ урядникомъ конвойной стражи, вспомнилъ первую провожаемую имъ партію и молодого бродягу..." Старый служака съ удовольствіемъ пересматриваетъ свою жизнь, полную тепла, довольства, удачи, онъ указываетъ бродягѣ на своего сынишку и, отдаваясь безсознательному, но жестокому эгоизму, хвалится передъ бродягой своей удачливой жизнью. "Безпріютный стоялъ передъ нимъ сгорбившись, съ потемнѣвшимъ лицомъ и съ угрюмой лихорадкой во взглядѣ. Встрѣча эта заставила и его обозрѣть свою жизнь... Что-то смятое, спутанное, какой-то рядъ годовъ, ничѣмъ не отмѣченныхъ, какіе-то обрывки воспоминаній, отзывающіеся тупой болью..." Онъ что-то бормочетъ о миѳическихъ сестрахъ, ради которыхъ онъ предпринималъ свои одиннадцать побѣговъ. "Онъ вспомнилъ свою жизнь и смутно чувствовалъ, что жизни не было", не было жизни, не было и личности, нѣтъ ничего въ прошломъ, впереди только тоска безцѣльнаго существованія, безконечныя тысячи пройденныхъ верстъ, этапы, тюрьма... и пустота жизни, безпріютность. Эгоистично добродушный полковникъ, въ простотѣ своей самъ того не понимая, подвергъ безпріютнаго бродягу своимъ ласковымъ разговоромъ жестокой нравственной пыткѣ. Молчаливый свидѣтель этой сцены, арестантъ-интеллигентъ Залѣсскій, и мальчикъ, сынъ инспектора, почувствовали въ настроеніи бродяги грозу, готовую разразиться надъ головой полковника. Пытка была свыше силъ. Полковникъ ушелъ, а "Пановъ стоялъ, схватившись за край нары судорожно сжатыми руками и подавшись впередъ. Онъ дышалъ тяжело, его глаза сверкали и губы шевелились, но словъ не было слышно.
"Въ этотъ вечеръ староста Пановъ закутилъ".
Прошла страшная, бурная ночь. Душа бродяги всколыхнулась до самаго дна, сердце заныло, заклокотало, забурлило, боль обиды жизни, тоска безцѣльнаго существованія чувствовалась остро и сильно. Тюрьма въ эту ночь была свидѣтельницей безсильнаго и дикаго протеста противъ жизни человѣка, надъ которымъ этой жизнью совершена несправедливость. И Короленко съ свойственнымъ ему удивительнымъ умѣньемъ рисуетъ потрясающую картину, которая можетъ "ударить по сердцамъ съ невѣдомою силой". Происходитъ буря въ душѣ интеллигентнаго свидѣтеля этой сцены -- Залѣсскаго, его совѣсти. задана огромная работа. "Вина налицо огромная, хотя безличная" -- за что загубленъ человѣкъ, съ кого спрашивать за эту явную, вопіющую несправедливость, совершенную надъ человѣкомъ, какъ успокоить совѣсть?