Произведенія В. Г. Короленка представляютъ собой блестящую апологію человѣческой личности, -- это несомнѣнно. Но въ увлеченіи культомъ личности человѣка возможны два уклона, два крайнихъ преломленія истиннаго гуманизма. Мораль свободно самоопредѣляющейся личности одинаково запрещаетъ полагать что-нибудь выше самой личности, какъ внѣ ея, такъ и въ ней самой, какое-нибудь исключительное ея содержаніе. Мораль эта осуждаетъ превознесеніе, какъ условій человѣческаго существованія выше самого человѣка, такъ и особенностей личности выше ея человѣческаго достоинства. Какъ тѣ, такъ и другіе идолы одинако поведутъ отъ истиннаго культа человѣка къ идолопоклонству, къ униженію человѣка. Въ одну сторону уклоняются тѣ съ виду гуманистическія ученія, которыя выше личности живого человѣка ставятъ внѣшніе человѣку идолы въ родѣ безликаго человѣчества, общества, государства, всеобщаго благоденствія, счастья абстрактратнаго человѣчества, науки, вещественнаго безличнаго прокресса, цѣлей природы и т. п.; съ другой стороны, живому человѣку грозятъ божки и идолы, свившіе себѣ гнѣздо въ самомъ его внутреннемъ мірѣ. Счастье и довольство претендуютъ на мѣсто человѣческаго достоинства; польза, разумъ, красота, отдѣльныя чувства и страсти со всѣхъ сторонъ утѣсняютъ автономную и цѣльную личность; до послѣдней степени обостренныя индивидуалистическія теченія также стремятся поставить на мѣсто всей личности какіе-нибудь исключительные, обособившіеся ея моменты и настроенія. Здѣсь цѣнна уже не столько самая личность, сколько ея индивидуализированные утонченные узоры, дорога не цѣльность и полнота живой личности, не живой человѣкъ, а исключительное содержаніе личности, нѣчто въ человѣкѣ ставится здѣсь выше самого человѣка, какъ сверхчеловѣческое. Цѣнна только индивидуализированная, а не всякая личность, для нея живая жизнь только подножіе. Наше время знаетъ эти увлеченія крайняго индивидуализма въ ученіяхъ Ницше и его предтечи Макса Штирнера. Итакъ, съ одной стороны личность живого человѣка приносится въ жертву всепоглощающему Молоху безликаго человѣчества или вещественнаго прогресса, съ другой -- презрительно отдается для унавоженія почвы, на которой надлежитъ произрастать сверхчеловѣческой индивидуальности. Между этими крайними полюсами долженъ лавировать истинный гуманизмъ, чтобы не сотворить себѣ кумира на мѣсто человѣческой личности ни внѣ, ни внутри ея. Ему дорогъ самъ человѣкъ. "Человѣкъ живетъ, -- говоритъ Короленко, -- не для того, чтобы служить матеріаломъ для тѣхъ или другихъ схемъ, и процессъ жизни важенъ не по тѣмъ лишь конечнымъ формуламъ, которыми отмѣчаются тѣ или другіе періоды, а и самъ по себѣ. Дорогъ "человѣкъ", дорога его свобода, его возможное на землѣ счастье, развитіе, усложненіе и удовлетвореніе человѣческихъ потребностей..." ("Русск. Бог." 1889, г. No 8, "О сложности жизни"). И если здѣсь, защищая живого человѣка отъ посягательства абстрактнаго схематизма, В. Г. Короленко огрубляетъ свои формулы, уравнивая человѣка и человѣческую свободу съ "счастьемъ, возможнымъ на землѣ", "усложненіемъ и удовлетвореніемъ человѣческихъ потребностей", то въ его художественныхъ произведеніяхъ принципъ личности какъ высшей и автономной моральной цѣнности, ставится въ чистомъ видѣ внѣ подчиненія его "счастью" и "удовлетворенію потребностей". Дорогъ человѣкъ самъ по себѣ, "счастье" же и "удовлетвореніе" -- только "обстановка" и условія его существованія, а потому, будучи поставлены на мѣсто самаго человѣка, грозятъ сдѣлаться идолами не менѣе страшными, чѣмъ всякіе другіе.
Но человѣкъ, какъ вдохновляющее начало поэзіи В. Г. Короленка даже и въ томъ болѣе точномъ опредѣленіи, которое мы здѣсь пытались ему дать, далеко, конечно, не исчерпываетъ собою всей сложности мотивовъ художественнаго творчества этого писателя. Всматриваясь пристальнѣе въ основныя черты убѣжденной апологіи человѣка, поскольку она сказалась въ художественныхъ произведеніяхъ Короленка, мы убѣждаемся, что художника въ его культѣ личности увлекаетъ эта личность своимъ свободнымъ самоопредѣленіемъ. Человѣкъ дорогъ В. Г. Короленко не только въ положительномъ моментѣ самоутвержденія, здоровой работой чести (какъ Яшка Пановъ, Макаръ передъ "Тойономъ", Соколинецъ, Микеша и др.), а также и въ отрицательномъ моментѣ, въ подвигѣ совѣсти (Убивецъ, Игнатовичъ, интеллигентъ Залѣсскій и др.). Но при неизжитыхъ еще вліяніяхъ ужаснаго прошлаго, при условіяхъ современной русской жизни, часто не менѣе тягостныхъ и ужасныхъ, русскій человѣкъ, по прекрасному выраженію Г. И. Успенскаго, -- "замордованъ", у него нѣтъ разработки своей собственной личности, она стерта, ослаблена, дезорганизована. Русскій человѣкъ подавленъ и обезличенъ всѣмъ ходомъ исторіи, и настоящее очень мало способствуетъ правильному развитію личности безъ уродливостей и болѣзненныхъ уклоненій и эксцессовъ. Человѣкъ не можетъ быть просто самимъ собой, не чувствовать себя каждую минуту, какъ здоровый не чувствуетъ своего здоровья; онъ непремѣнно хочетъ быть всѣмъ, отрицая личность въ другихъ, или ничѣмъ, отказываясь отъ собственной личности, но въ обоихъ случаяхъ носится съ своей личностью, какх съ больнымъ мѣстомъ, чувствуя тяготу отъ нея, какъ отъ внѣшняго посторонняго бремени. Воистину "замордованъ" русскій человѣкъ, и вотъ почему такъ часты у насъ какъ заболѣванія чести, такъ и заболѣванія совѣсти. Болѣзнь, конечно, всегда болѣзнь, и какова бы она ни была, ее нельзя предпочесть здоровью, больному такъ сладко мечтать о возможности выздоровленія. Но бываютъ условія жизни, въ которыхъ трудно быть нравственно здоровымъ, бываютъ такія условія, въ которыхъ странно быть здоровымъ, порою просто стыдно жить. Имѣя въ виду наличность такихъ условій, о которой такъ много и такъ хорошо писалъ покойный Г. И. Успенскій, волей-неволей приходится съ благоговѣйнымъ почтеніемъ останавливаться на болѣзни совѣсти. Не то болѣзнь чести; въ сравненіи съ съ нею болѣзнь совѣсти очень почетная болѣзнь. Быть можетъ, именно поэтому, разсматривая заболѣванія подавленной личности русскаго человѣка, В. Г. Короленко болѣе склоненъ останавливаться на болѣзняхъ чести, чѣмъ на болѣзни совѣсти. Аномаліямъ, своеобразнымъ вздутіямъ и припухлостямъ больной чести Короленко посвятилъ нѣсколько очень содержательныхъ публицистическихъ статей {"Русская дуэль въ послѣдніе годы". "Руское Богатство" 1897 г. No 2. "Современная самозванщина" Русское Богат. 1896 г. No 5; "Самозванцы гражданскаго вѣдомства" Русск. Бог. 1896 г. No 8. "Два убійства" Русск. Бог. 1899 г. No 7 (10). Разсматривается убійство Сморгунера какъ жертвы "извращенныхъ понятій о чести".}. Гипертрофія чести унижаетъ человѣка. Здоровая же работа совѣсти и проповѣдь альтруистической морали ничѣмъ не грозитъ автономной личности, ничѣмъ не нарушаетъ ея свободнаго самоопредѣленія. Самопожертвованіе не отрицаніе личности, а ея выешее самоутвержденіе. Не самозванство или самовозвеличеніе, не моральничаніе или идеальничаніе утверждаетъ личность, а свободное самопожертвованіе. Большей заповѣди нѣтъ въ законѣ, какъ душу свою положить за други своя. Если пшеничное зерно, падши на землю, не умретъ, то останется одно; а если умретъ, то принесетъ много плода. Любящій душу свою въ мірѣ семъ сохранитъ ее въ жизнь вѣчную. Христіанскій крестъ не посягаетъ на автономность личности, но вѣнчаетъ ее, только мораль свободнаго долга и любовнаго самопожертвованія утверждаетъ личность во истину.
VI.
Въ разсказѣ "Морозъ", лучшемъ изъ всего, что до сихъ поръ написано В. Г. Короленкомъ, передъ читателемъ рисуется именно такое утверждающее личность самопожертвованіе, героическій подвигъ неуступчивой совѣсти, подвигъ практически безполезный, съ утилитарной точки зрѣнія совершенно не нужный, словомъ героическій подвигъ проснувшейся совѣсти въ чистомъ его видѣ.
Внѣшняя фабула разсказа очень не сложна, но зато его внутреннее психологическое содержаніе глубоко и замѣчательно. Основной моральный мотивъ разсказа, органически слитый съ его содержаніемъ, производитъ могучее и неотразимое впечатлѣніе, настроеніе художника сказывается въ разсказѣ мощнымъ потокомъ все прибывающихъ душевныхъ волнъ, властно захватываетъ читателя очаровательной поэзіей самоотверженной любви и самой высокой красотой, красотой неподкупной, неустойчивой совѣсти. Эти мотивы живутъ и дышатъ въ разсказѣ, они не въ рѣчахъ дѣйствующихъ лицъ, очень сдержанныхъ и некраснорѣчивыхъ, не въ сентенціяхъ автора, которыхъ вовсе нѣтъ, а въ самомъ разсказѣ, въ самой его формѣ, въ несложной фабулѣ, въ очаровательныхъ картинахъ сибирской природы, въ настроеніяхъ не только людей, но, какъ это ни странно и звѣрей и птицъ. Все пропитано человѣческой поэзіей совѣсти, которой охваченъ и самъ авторъ, и эта цѣльность и единство создается безыскусственно и просто силой правдивости настроенія и талантливости изображенія. Здѣсь особенно ярко и выразительно сказался излюбленный художественный пріемъ Короленка -- очеловѣчивать и одухотворять окружающую жизнь, населять природу міромъ своихъ настроеній и переживаній, понимать ея жизнь въ отраженіи своихъ чувствъ и думъ, оживотнорять и согрѣвать ее. "Знаете -- говоритъ одинъ изъ дѣйствующихъ лицъ Короленка, -- порой есть что-то изумительно сознательное въ голосахъ природы... особенно, когда она грозитъ" ("Очерки и разск.", III, 149). Художникъ пристально всматривается въ темноту жизни, подобно тому, какъ смотримъ мы въ непроглядную мглу ночи изъ ярко освѣщенной комнаты, приникнувъ къ оконному стеклу. Глубокая, бездонная тьма ночи подъ творческимъ взглядомъ художника оживаетъ и одухотворяется, богатая внутреннимъ содержаніемъ душа художника населяетъ этотъ дотолѣ чужой и невѣдомый міръ отраженіемъ своей собственной жизни, наполняя его своей собственной музыкой, музыкой человѣческой души. Различая чуть выступающія ночныя тѣни и движущіеся темные силуеты, прислушиваясь къ чуждымъ звукамъ, поэтическая душа художника озаряетъ этотъ міръ своимъ собственнымъ внутреннимъ свѣтомъ, населяетъ его своими чувствами и мыслями, осмысливаетъ своимъ человѣческимъ смысломъ и согрѣваетъ тепломъ своего человѣческаго сознанія. И чуждый міръ, міръ нѣмой природы начинаетъ говорить человѣческимъ языкомъ, неясный шопотъ таинственной стихіи художникъ переводитъ на свой собсувенный человѣческій языкъ, поэтическій и красивый. Чуждая природа становится своей, родной, близкой, одухотворяется и очеловѣчивается. Въ этомъ очеловѣченіи природы, въ этомъ свособразномъ художественномъ пантеизмѣ, или какъ окрестилъ его одинъ изъ критиковъ В. Г. Короленка, г. Ивановъ, въ этомъ "панкардизмѣ", -- сила огромнаго впечатлѣнія описаній Короленка, сила волшебнаго обаянія его поэзіи.
Апологія автономной человѣческой личности, свободно утверждающей себя въ добровольномъ самопожертвованіи, требуетъ признанія свободы человѣческихъ дѣйствій. Великій Богъ, живущій въ душѣ героевъ Короленка, категорическій моральный императивъ, призывающій Яшку во имя правъ человѣка, воплощенныхъ имъ въ "Богѣ и великомъ государѣ", неукоснительно стучать, или зовущій Игнатовича страдать и погибнуть отъ голоса разбуженной совѣсти, все это требуетъ допущенія свободы. На стихійной необходимости нельзя помириться, нужна еще нравственная правда, которая несговорчива, она не всегда помѣщается въ границахъ возможнаго и дозволеннаго природой и ея законами; нравственная правда не мирится съ фактомъ необходимости, а непремѣнно требуетъ свободы... И Короленко отстаиваетъ эту столь необходимую для живой человѣческой личности и ея совѣсти свободу въ поэтической сказкѣ "Необходимость". Необходимость въ его пониманіи не исключаетъ человѣческой воли, она ею полагается, необходимость слагается изъ счета свободныхъ дѣйствій; необходимы законы природы, необходимы дѣйствія естественныхъ стихій, необходимо замерзаніе совѣсти при пониженіи температуры на два градуса, но столь же необходимы и законы морали, столь же необходимо протестующее противъ принужденія силы стихій велѣніе нравственной правды, столь же необходимъ стыдъ и покаяніе разбуженной совѣсти, приведшіе Игнатовича къ самоотверженному протесту противъ "подлости" природы: "Пойдемъ ли мы направо, -- говоритъ старый мудрецъ Дарну своему старому другу Пурану въ сказкѣ "Необходимость", это будетъ согласно съ необходимостью. Пойдемъ ли мы налѣво это тоже будетъ съ ней согласно. Развѣ ты не понялъ, другъ Пурано, что это божество признаетъ своими законами все то, что рѣшитъ нашъ выборъ. Необходимость не хозяинъ, а бездушный счетчикъ нашихъ движеній. Счетчикъ отмѣчаетъ лишь то, что было. А то, что должно быть нуждается въ нашей волѣ для своего осуществленія... Значитъ, предоставимъ необходимости заботиться о себѣ, какъ она знаетъ. А сами выберемъ путь, который ведетъ туда, гдѣ живутъ наши братья". Такъ сочетаетъ Короленко свободу выбора съ естественной необходимостью.
VII.
Казалось бы, въ такомъ пониманіи необходимости, могучая сила стихійной жизни не должна бы быть страшна для свободы и нравственной отвѣтственности личности. Нравственная правда должна бы устоять противъ посягательства на нее со стороны властныхъ стихій жизни. Полная и цѣльная человѣческая личность, какъ идеалъ, убѣжденнымъ апологетомъ котораго является Короленко въ своемъ творчествѣ, живетъ въ его душѣ и не позволяетъ ему мириться съ дѣйствительностью, страстно и гнѣвно возмущаясь ея посягательствами на права личности. Великій живой Богъ Короленка не позволяетъ ему принять жизнь такою, какова она есть, принять не спрашивая съ нея никакой отвѣтственности за обиды и страданія людей, не споря съ ней, не предъявляя никакихъ идеальныхъ требованій и нравственныхъ исковъ, ни въ чемъ не виня ее, не оскорбляясь ничѣмъ и ни на что не негодуя. Поэтъ борьбы за человѣка, онъ неустанно ведетъ съ жизнью тяжбу за права личности, напряженно ища въ ея дѣявіяхъ человѣческаго смысла, больно оскорбляясь и мучительно болѣя безнаказанно свершающимся въ ней поруганіемъ человѣка. Но встрѣчаются у Короленка такія мѣста и цѣлыя произведенія, которыя говорятъ какъ бы совершенно о другомъ. Есть здѣсь настроенія, проникнутыя скорбнымъ безсиліемъ передъ страшной властью жизни, передъ ея темными и безсмысленными силами, есть настроенія, какъ бы зовущія къ примиренной покорности этой жизни, къ примиренному, хотя и опоэтизированному, нѣжно ласкающему и красивому пантеизму. Это дало поводъ одному изъ критиковъ Короленка, г. Новополину ("Въ сумеркахъ литературы и жизни") чуть не все идейное содержаніе художественнаго творчества Короленка свести къ этимъ настроеніямъ, -- "примиряющимъ читателя съ печальною дѣйствительностью". Критикъ ссылается на разсказъ "Смиренные" (Русск. Бог." 1899 г., январь), не включенный авторомъ въ третью книжку "Очерковъ и разсказовъ", но выводы г. Новополина совершенно ошибочны.
Въ разсказѣ "Смиренные" передъ читателемъ рисуется страшная картина -- человѣкъ на цѣпи. Сумасшедшій мужикъ Гераська міромъ посаженъ на цѣпь въ своей избѣ и вотъ уже десятый годъ живетъ въ этомъ нечеловѣческомъ положеніи. Въ сосѣднее село пріѣзжаетъ дачникъ Бухвостовъ, газетный корреспондентъ, по самой профессіи своей человѣкъ нервный, впечатлительный. Когда Бухвостовъ узналъ отъ ямщика, какой смыслъ имѣетъ долетѣвшее до его слуха "металическое лязганіе" цѣпи, "ему казалось, что онъ сейчасъ же долженъ выскочить изъ телѣги, кого-то позвать, на кого-то накинуться, кого-то непремѣнно обвинить и сразу, сію минуту, немедленно прекратить этотъ ужасъ... Ему казалось вообще, что онъ нашелъ или сейчасъ найдетъ виноватыхъ, и, значитъ, дастъ исходъ томительному и гнетущему ощущенію, болѣвшему въ душѣ..." Но виновныхъ не находится, крестьяне говорятъ о какой-то порчѣ. Здѣсь "вина относилась на счетъ невѣдомой темной силы, на счетъ какихъ-то необыкновенныхъ людей, которые съ этой силой знаются".
Но Бухвостову надо было завинить какое-нибудь лицо, найти кого либо лично отвѣтственнаго за страшное явленіе, совершающееся у него передъ глазами, но лично виновныхъ не было.