"Ничего" -- его религія, столь же самобытная, несомнѣнно и устойчивая, какъ и религія Якова. Очевидно, долгими муками выстраданы, въ долгихъ исканіяхъ выношены эти религіозныя откровенія. Авторъ находитъ въ нихъ "много общаго". Въ этихъ своеобразныхъ съ перваго взгляда столь различныхъ и одинаково темныхъ и дикихъ выраженіяхъ работы народной мысли, въ этихъ извилинахъ и глубинахъ народнаго религіознаго сознанія, дѣйствительно, "много общаго". Въ обоихъ олицетворяется протестъ личности противъ посягательствъ на ея право свободнаго самоопредѣленія, протестъ -- свособразный, чисто русскій. В. Г. Короленко глубоко вскрываетъ психологію этого родного ему явленія, ему посвящены прекрасныя страницы въ книгѣ "Голодный годъ", "У казаковъ" и въ другихъ мѣстахъ... Любопытный типъ искателя представляетъ собой сапожникъ Андрей Ивановичъ. Въ великолѣпномъ разсказѣ "За иконой" передъ читателемъ рисуется путешествіе автора съ Андреемъ Ивановичемъ. Изображаются проводы иконы, посѣщающей Нижній-Новгородъ. Фигура сапожника выполнена превосходно. Андрей Ивановичъ -- "отличный сапожникъ и прекрасный семьянинъ", съ "давальцами" обращается почтительно, словомъ, ведетъ жизнь, какая полагается по чину заправскому сапожнику, но временами какъ бы просыпается отъ этой своей монотонно текущей, тягучей жизни, "снимаетъ хомутъ" и какъ бы преображается. Тогда "въ немъ проявляется строптивый демократизмъ и наклонность къ отрицанію. "Давальцевъ" онъ начиналъ разсматривать, какъ своихъ личныхъ враговъ, духовенство обвинялъ въ чревоугодіи, полицію -- въ томъ, что она слишкомъ величается надъ народомъ и, кромѣ того, у пьяныхъ, ночующихъ въ части, шаритъ по карманамъ (это онъ испыталъ горестнымъ опытомъ во время своего запиванія). Но больше всего доставалось купцамъ" ("Очерки", II, 180). По своему душевному складу подвижному и неуравновѣшенному, а также и по демократическимъ тенденціямъ, и другимъ сторонамъ, этотъ искренній и милый человѣкъ нѣсколько напоминаетъ незабвеннаго героя "Разоренія" Успенскаго -- Михаила Ивановича. Чуткій и воспріимчивый, съ рѣзко выраженной наклонностью къ самопожертвованію, другъ "простого человѣка" и врагъ прижимки", Андрей Ивановичъ во многомъ и отличается отъ героя Успенскаго. Андрей Ивановичъ, пожалуй, даже реальнѣе его, онъ болѣе живое, единичное лицо, чѣмъ герой "Разоренья". Но за то Михаилъ Ивановичъ полнѣе выразилъ идеологію людей своего типа: онъ вдохновеннѣе и ярче, выразительнѣе и послѣдовательнѣе. Онъ также, какъ и Андрей Ивановичъ "за правду помереть готовъ во всякое время", зато уже и "давальцевъ" ненавидитъ во всякое время, за "простого человѣка" всегда горой, всегда во власти своего краснорѣчиваго демократизма и потому искренно негодуетъ на товарища, малодушно отступающаго передъ чистой публикой, со словами: "Вашъ-бродь, дозвольте бутень-броду..." Михаилъ Ивановичъ послѣдовательнѣе, но герой Короленка жизненнѣе, допустимѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ сложнѣе. Онъ имѣетъ сильный уклонъ въ сторону религіозныхъ запросовъ, не останавливается даже передъ проблемами отзывающимися "буквоѣдствомъ", отъ которыхъ неуклонно преданный своему дѣлу Михаилъ Ивановичъ отшатнулся бы съ негодованіемъ, какъ отъ своеобразной "прижимки", способной только утѣснить простого человѣка и отуманить открывающееся передъ нимъ поприще. Андрей же Ивановичъ этимъ не смущается, въ немъ слабѣе власть принципа, онъ непосредственнѣе, расплывчатѣе, съ непростительною легкомысленностью -- онъ часто, употребляя его излюбленнае выраженіе, "не туда гнетъ"...
IV.
Ту же тревогу неудовлетворенной души, тоже ищущее безпокойство о вѣрѣ, о правдѣ, о Богѣ встрѣчаемъ мы и въ большей части другихъ произведеній Короленко. Таковы разсказы: "На затменіи", "Атъ-Даванъ"; о томъ же говоритъ прелестный и характерный также и во многихъ другихъ отношеніяхъ разсказъ "Рѣка играетъ", Тѣмъ же настроеніемъ проникнута поэзія воли и удали въ увлекательномъ разсказѣ Соколинца.
"Я видѣлъ въ немъ, -- говоритъ художникъ, -- только молодую жизнь полную энергіи и силы, страстно рвущуюся на волю... Куда?
Да куда?"
Въ смутномъ бормотаніи спящаго бродяги ему "слышались неопредѣленные вздохи о чемъ-то..." Неясная и туманная, темная даль жизни властно притягиваетъ къ себѣ тоскующую душу, увлекаетъ и манитъ своей загадочной глубиной, страстно хочется понять тайну этой дали, хочется заглянуть въ самый кратеръ этой бездонной жизненной глуби... А она все уходитъ, то приближаясь, то снова удаляясь, порою кажется близкой и пояятной и такой доступной, а въ сущности всегда недосягаемо далека и всегда загадочна и очаровательна. Жизнь зоветъ къ себѣ, и въ страшной власти этого зова кроется для человѣка тайна ея смысла, разгадать которую онъ снова и снова стремится повсюду въ своихъ исканіяхъ. .
Въ одномъ изъ лучшихъ и наиболѣе цѣльномъ произведеніи В. Г. Короленка въ повѣсти "Безъ языка", смутныя броженія неудовлетворенной души уносятъ нѣсколькихъ жителей захолустнаго мѣстечка "Лозище", "однодворцевъ Лозинскихъ, въ далекую Америку искать новой жизни: когда въ самомъ концѣ повѣсти герой Матвѣй Лозинскій и его соотечественникъ интеллигентный правдоискатель Ниловъ подводятъ итоги тому, что имъ дала новая жизнь въ новой странѣ, читатель убѣждается, что они нашли, пожалуй, много, но не то, что искали. Самое глубокое и заманчивое осталось все-таки тамъ впереди, освѣщая собой новыя, вѣчныяисканія. Казалось бы, Матвѣй Лозинскій послѣ тяжелыхъ злоключеній нашелъ то, къ чему стремился, но его все-таки тянетъ куда-то, онъ подумываетъ о родинѣ, онъ не знаетъ, чего ему хочется...
Стоя рядомъ съ своей будущей женой на пристани Нью-Іорка, задумчиво всматриваясь въ море, въ подходящіе изъ Европы пароходы, Матвѣй "сознавалъ, что вотъ у него есть клочекъ земли, есть домъ, телка, и корова... скоро будетъ жена... Но онъ забылъ еще что-то и теперь это что-то плачетъ и тоскуетъ въ его душ ѣ ". Но назадъ, на родину, онъ не вернется, "тамъ теперь Ниловъ съ своими вѣчными исканіями". Такимъ образомъ авторъ привелъ своего героя къ пристани, а все же "что-то плачетъ и тоскуетъ въ его душѣ", напоминаетъ о чемъ то далекомъ и еще недостигнутомъ, слышатся "неопредѣленные вздохи о чемъ-то" и тайна жизни снова и снова зоветъ искать и искать... Глубокая задумчивость не покидаетъ автора, съ его устъ не сходитъ грустная улыбка. Но значитъ ли это, что онъ только ищетъ, но ничего не находитъ, что поиски его ни къ чему не приводятъ?
Въ разсказѣ "Ночью" рисуется такая картина. Въ спальной происходятъ роды, а въ другой половинѣ дома, въ дѣтской, четверо дѣтей собрались на ночную бесѣду около свѣчи. Голованъ, Мордикъ, Маша и Шура. Няня спитъ, въ дѣтской тихо, но дѣти чувствуютъ, что въ домѣ что-то происходитъ, они уже знаютъ, что "у мамы скоро родится дѣвочка"; изъ другой половины доносится движеніе, кто-то пріѣхалъ, слышны голоса взрослыхъ и, наконецъ, до ихъ ушей долетаетъ пискъ ребоночка, Дѣти заинтересовываются и, пробѣжавъ черезъ коридоръ, попадаютъ въ спальную. Тамъ они наталкиваются на двухъ пріѣхавшихъ "дядей". Одинъ, дядя Михаилъ, студентъ медицинской академіи, онъ извѣстенъ дѣтямъ, какъ насмѣшливый отрицатель; они слышали "онъ говоритъ, когда человѣкъ умретъ, то изъ него сдѣлается порошокъ и человѣка нѣтъ вовсе". Другой -- дядя Генрихъ; этотъ "говоритъ, что человѣкъ уходитъ на тотъ свѣтъ и смотритъ оттуда и жалѣетъ..." Дѣти знаютъ, что у него нѣсколько лѣтъ умерла жена Катя, этимъ они объясняютъ его вѣру. "Если изъ человѣка дѣлается порошокъ, то значитъ, и изъ Кати тоже. А онъ этого не хочетъ..." Этихъ-то дядей дѣти и находятъ около мамы въ спальнѣ. На вопросы дѣтей въ объясненіе происшедшаго событія дядя Михаилъ прибѣгаетъ къ традиціонному лопуху, "подъ лопухомъ нашли", "прямо съ неба на ниточкѣ спустили". Ни та, ни другая гипотеза не удовлетворяетъ дѣтской пытливости и вотъ бойкій Мордикъ разсказываетъ свою, которую онъ слышалъ отъ жида Мошки: это извѣстная, еврейская легенда объ ангелѣ смерти и ангелѣ жизни; у Бога есть два ангела, одинъ вынимаетъ изъ людей душу, а другой приноситъ новыя души съ того свѣта. Вотъ когда надо у кого-нибудь родиться ребенку, та женщина дѣлается больна... Богъ посылаетъ обоихъ ангеловъ и т. д.
Эта поэтическая легенда Мошки болѣе говоритъ дѣтскому воображенію, чѣмъ лопухи и ниточки, быть можетъ, еще и потому, что Мошка вѣрилъ въ грезы и передалъ эту вѣру вмѣстѣ съ разсказомъ, а трезвые люди не вѣрятъ въ свои лопухи и ниточки, и чуткая душа ребенка всегда живо чувствуетъ фальшь... Но все-таки Мордику хочется подкрѣпить мошкину правду авторитетомъ взрослыхъ.