-- Никакой.
-- Какъ никакой? Въ Бога вѣруешь?
-- Гдѣ Онъ, какой Богъ? Ты что ли его видѣлъ?..
-- Какъ ты смѣешь такъ отвѣчать? -- набросился смотритель.-- Я тебя, сукина сына, сгною!.. Мерзавецъ ты этакой!
Мѣщанинъ изъ Камышина слегка пожалъ плечами.
-- Что жъ?-- сказалъ онъ.-- Было бы за что гноить-то. Я прямо товорю... За что и сужденъ.
Недоумѣваютъ по поводу сплошного отрицанія этого человѣка и сами арестанты.
-- Какъ же, чудакъ, -- говоритъ какой-то рыжеватый философъ, съ тузомъ на спинѣ, -- пра-а чудакъ! Вѣдь ежели сказываешь, къ примѣру: "нѣтъ", такъ что же есть?
-- Ничего! -- отрѣзалъ камышинскій мѣщанинъ коротко и ясно.
"Ничего!" Выходитъ, что камышинскій мѣщанинъ сужденъ, осужденъ, закованъ, сосланъ, наконецъ готовъ воспріять осуществленіе смотрительскихъ обѣщаній, которыя порой бываютъ хуже всякаго приговора, вообще страждетъ изъ-за... ничего! Казалось бы, къ тому, что характеризуется этимъ словомъ "ничего", можно относиться лишь безразлично. Между тѣмъ, камышинскій мѣщанинъ относится къ нему страстно, онъ является какъ бы адептомъ, подвижникомъ чистаго отрицанія. Онъ безстрашно исповѣдуетъ свое "ничего" передъ врагами этого оригинальнаго ученія" ("Очерки", I, 222).