Но исканія эти ни къ чему не привели: Затосковалъ онъ еще больше и тутъ же "надумалъ въ арестанты поступить добровольно". Назвался бродягой, посадили. "Въ родѣ крестъ на себя наложилъ", говоритъ. Но и тюрьма не успокоила скорбную душу "Убивца". "Довольно я узналъ, каковъ это есть монастырь". "На скверное слово, на отчаянность самый скорый народъ, а чтобы о душѣ подумать, о Богѣ тамъ -- это за большую рѣдкость, и даже еще смѣются". Объявилъ свое имя, сталъ проситься изъ тюрьмы. Но тутъ его очаровалъ вновь приведенный арестантъ "покаянникъ Безрукій, оказавшійся впослѣдствіи ужаснымъ злодѣемъ"... Принявъ этого человѣка за святого, "Убивецъ" подчинился его авторитету. Выйдя съ его помощью изъ тюрьмы, онъ попалъ въ разбойничью шайку. Защищая проѣзжую барыню, онъ убиваетъ покушающагося на нее Безрукаго, за что и получаетъ свое прозвище "Убивецъ", столь страшное для разбойниковъ. Такъ и не нашелъ своей правды "Убивецъ", пока его не убилъ какой-то бродяга за то, что онъ его не хотѣлъ убивать.
Вотъ Пановъ, бродяга отъ рожденія, сынъ бродяги, по прозванію Безпріютный, всю жизнь проводитъ въ пути отъ этапа къ этапу, среди арестантовъ и каторжниковъ. Но могучая и страстная натура бродяги не легко мирится съ этой жизнью, порою съ страшною стихійною силой просыпается въ немъ тоска о чемъ-то другомъ, неиспытанномъ и недоступномъ, что обошло его въ жизни, о какой-то другой жизни... Онъ носилъ въ себѣ какую-то невысказанную, но глубокую тайну и это всѣмъ импонировало въ увѣренной фигурѣ бродяги.
И вотъ этотъ-то бродяга, прочитавъ однажды въ книгѣ идущаго съ нимъ въ одной партіи ссыльнаго интеллигента фразу, подчеркнутую синимъ карандашемъ: "Нашъ вѣкъ жадно ищетъ вѣры", сказалъ "это вѣрно!" - -"Что вѣрно?" -- спросилъ интеллигентъ. "Справедливо здѣсь написано насчетъ вѣры". Онъ проситъ эту книгу и читаетъ ее по вечерамъ со свѣчей, ложась спать на нарахъ. Въ философской книгѣ Пановъ не нашелъ настоящаго отвѣта на неясные запросы своей тоскующей души. Пробуя залить душевную бурю водкой, пьяный и дерзкій онъ вызывающе кричитъ интеллигенту, давшему ему злополучную книгу:
"Ва-а-просы... Я, братъ и, самъ спрашивать-то мастеръ: Нѣтъ, ты мнѣ скажи, долженъ я отвѣчать или нѣтъ... ежели моя линія такая. А то ва-а-просы. На цыгарки я твою книгу искурилъ".
Въ очеркѣ "Въ подслѣдственномъ отдѣленіи" рисуется цѣлый рядъ гонимыхъ за вѣру. Особенно характерна фигура такъ называемаго сумасшедшаго Якова. Это уже не "искатель" только, но самоотверженный, героически смѣлый борецъ за свою правду. Онъ обрѣлъ свою правду и стоитъ за нее, какъ на камнѣ. Запертый въ одиночномъ заключеніи, онъ исповѣдуетъ свое служеніе "праву-закону" неукоснительнымъ стукомъ, всякій разъ, какъ вблизи его камеры показываются "слуги антихристовы", "беззаконники", т.-е. кто-нибудь изъ тюремныхъ начальниковъ. "Званія своего, фамиліи, напримѣръ, не открываетъ, -- разсказываетъ о немъ одинъ арестантъ въ разговорѣ съ авторомъ.-- Сказываютъ такъ, что за непризнаніе властей былъ онъ сосланъ"...
"А зачѣмъ онъ стучитъ?" -- "И опять же какъ сказать... Собственно для обличенія".
Авторъ склоненъ къ мнѣнію, "что Яшка былъ вовсе не сумасыіедшій, а подвижникъ". "Да, -- говоритъ онъ, -- если въ нашъ вѣкъ есть еще подвижники строго послѣдовательные, всѣмъ существомъ своимъ отдавшіеся идеѣ (какова бы она ни была), неумолимые къ себѣ, "не вкушающіе идоложертвеннаго мяса" и отвергшіеся всецѣло отъ грѣшнаго міра, то рекомендую вамъ: такой именно подвижникъ находится за крѣпкою дверью одной изъ одиночныхъ камеръ подслѣдственнаго отдѣленія". Таковъ былъ Яшка. Его ученіе борьбы "государственнаго начала", за которое онъ самоотверженно стоялъ, противъ "земскаго", справедливо представляется автору "какою-то странной смѣсью миѳологіи и реализма". Но въ этомъ путанномъ и несуразномъ ученіи было крѣпкое и здоровое зерно непреклоннаго, ни передъ чѣмъ не сгибающагося идеализма. Изъ-подъ страннаго покрова его свособразнаго суемудрія, подъ "ужасно мрачной миѳологіей", вычитанной имъ изъ какого-то "Сборника", яркимъ свѣтомъ свѣтитъ искреннее уваженіе къ правамъ личности. Яковъ по своему защищаетъ автономію личности, у него есть свособразный "категорическій императивъ". "Онъ прикидывалъ, -- говоритъ разсказчикъ, -- все къ нѣкоторымъ, незыблемымъ въ его представленіи правамъ личности и браковалъ все, что не подходило подъ эту мѣрку". Онъ отдается своему нравственному служенію независимо отъ тѣхъ реальныхъ послѣдствій, къ которымъ можетъ повести это служеніе и даже, пожалуй, вопреки имъ. "Стучу, вотъ, слава-те, Господи, Царица Небесная... поддерживаетъ меня Богъ-отъ!"
Послѣдствіемъ стука Якова было то, что этотъ стукъ предупреждалъ арестантовъ общей камеры о приближеніи начальства, но для него это было только случайнымъ результатомъ его стоявія "за Бога, за великаго государя". Настоящій же смыслъ своего стучанья онъ полагалъ не въ этомъ, оно вытекало изъ требованій категорическаго морільнаго принципа служить праву-закону.
Устойчивости положительной вѣры Яшки въ "Бога", "великаго государя", его неуклонному служенію "праву-закону" соотвѣтствуетъ устойчивость отрицанья камышинскаго мѣщанина. Это сплошной отрицатель, религіозный нигилистъ. Какъ Яковъ отстаиваетъ право личности на свободное самоопредѣленіе своимъ неугомоннымъ стучаньемъ, такъ и камышинскій мѣщанинъ отстаиваетъ свое право быть самимъ собой, отстаиваетъ своимъ свободнымъ отрицаніемъ.
"-- Вѣры какой?-- спрашиваетъ арестанта писарь.