"Я приносилъ туда, -- говоритъ онъ, -- и уносилъ оттуда омраченную душу, умъ, угнетенный сознаніемъ безсмыслія жизни (зачѣмъ же искать смысла въ частностяхъ, когда цѣлое лишено всякаго смысла?), и застывшее въ холодномъ и тупомъ отчаяніи сердце. А кругомъ злилась зимняя вьюга, лежали холодные снѣга, телеграфные столбы стонали точно отъ внутренняго озноба, а съ откоса, на другой сторонѣ дороги, глядѣлъ на меня грустный огонекъ сторожевой будки. Тамъ, въ темнотѣ, среди спертаго воздуха жила цѣлая семья сторожа, и красный огонекъ глядѣлъ въ темноту такъ сиротливо и жалко, какъ жалки были эти существованія. Дѣти были золотушны и несчастны; мать -- изможденная, сердитая и тоже несчастная. Она рожала и хоронила, и въ этомъ была ея жизнь. А отецъ, съ которымъ я много разъ говорилъ прежде, былъ, можетъ быть, несчастнѣе всѣхъ, потому что вся семья ждала чего-то отъ него, а самъ онъ не видѣлъ надежды ниоткуда... Онъ выносилъ это положеніе потому, что простымъ сердцемъ вѣрилъ въ высшую волю и полагалъ, что кому-то, для чего-то это нужно. У меня отъ его разсказовъ и отъ зрѣлища этой безпросвѣтной жизни сжималось сердце, но и я тогда могъ выносить это зрѣлище, потому что у меня были тоже надежды: я думалъ, что мы скоро найдемъ пути для того, чтобы сдѣлать жизнь для всѣхъ свѣтлой и радостной. Какъ, когда, какимъ образомъ?-- это другое дѣло, но смыслъ жизни былъ въ этой цѣли... Теперь же для меня не было ни этого и никакого смысла, и видъ безцѣльныхъ и ничѣмъ не вознаградимыхъ страданій этой сторожевой будки былъ бы поистинѣ невыносимъ для меня, если бы я не заключился въ какую-то скорлупу холоднаго безчувствія къ себѣ и другимъ" ("Русская Мысль", 1888 г. No 12, стр, 242).

Настроеніе Гаврилова, какъ и другихъ героевъ В. Г. Короленка, какъ и настроеніе самого художника лучше всего назвать "правдоискательствомъ". Этимъ словомъ раскаявшійся эмигрантъ Келсіевъ {См. о немъ статью Н. К. Михайловскаго: "Жертва старой русской исторіи" т. IV.} характеризовалъ общественное броженіе того времени. "Правдоискателями" были шестидесятники въ своихъ увлеченіяхъ матеріалистическими формулами, которыя одухотворялись ими и возводились на степень религіи, правдоискательство лежало въ основѣ проповѣди Писарева, правдоискательство же привело къ кризису настроенія въ самомъ концѣ 60-хъ годовъ и къ новымъ увлеченіямъ семидесятниковъ.

В. Г. Короленко съ первыхъ шаговъ своей литературной дѣятельности, съ перваго произведенія, "Эпизоды изъ жизни искателя", является передъ нами увлеченнымъ, неугомоннымъ правдоискателемъ. Страстно искомый смыслъ жизни не выливается у него въ какое-нибудь одно, несомнѣнное, разъ навсегда законченное рѣшеніе. Онъ постоянно ищетъ его съ своей задумчивой грустной улыбкой; вотъ, вотъ, кажется, уже нашелъ, обладаетъ имъ, но потомъ снова теряетъ и снова ищетъ. Смыслъ этотъ для В. Г. Короленко нѣчто огромное, неуловимое, необъятное, но обаятельное, прекрасное и завлекательное, то, о чемъ нельзя не думать, чего живому человѣку нельзя не искать. Въ томъ же разсказѣ, "Съ двухъ сторонъ", разсказчикъ съ грустной ироніей говоритъ о смыслѣ жизни. "Иногда мнѣ казалось, что я нашелъ его, потомъ терялъ опять, падалъ и подымался. И еще долго не одинъ я, всѣ мы будемъ искать его... Но я почувствовалъ только, что смыслъ этотъ есть, и никогда уже не терялъ этого проблеска вѣры". И вотъ Королевко ищетъ его, думаетъ о немъ и, какъ умѣетъ, раскрываетъ повсюду въ своихъ произведеніяхъ.

Глубоко искреній "правдоискатель", В. Г. Короленко ищетъ самъ, наблюдаетъ и изображаетъ "искателей" всевозможныхъ типовъ и направленій. Его литературная дѣятельность открывается небольшимъ разсказомъ: "Эпизоды изъ жизни искателя". Здѣсь юный герой, студентъ, встаетъ передъ читателемъ съ своими неопредѣленными, неразрѣшившимся исканіями, онъ обрѣтаетъ "то, чего совсѣмъ не искалъ", но за нимъ идутъ много другихъ... Въ дальнѣйшихъ произведеніяхъ В. Г. Короленка встрѣчаются весьма различные виды взыскующихъ. Здѣсь и шумно волнующаяся интеллигентная молодежь ("Съ двухъ сторонъ" и "Прохоръ и студенты") и сосредоточенные носители народной мудрости, выразители стихійнаго влеченія мысли народа къ правдѣ и свѣту, сектанты и раскольники ("Убивецъ", "Яшка" "Въ послѣдственномъ отдѣленіи", "Камышинскій мѣщанинъ", "Рѣка играетъ", "Надъ лиманомъ"), или просто безпокойные люди, какъ сапожникъ Андрей Ивановичъ и Микеша ("За иконой", "На затменіи" "Государевы ямщики"), мятущіяся души, какъ бродяга Пановъ ("На пути"), или "Соколинецъ"; образы наивно пытливыхъ "искателей"-дѣтей ("Ночью", "Въ дурномъ обществѣ", "Парадоксъ") и окутанные загадочно поэтической дымкой прихотливаго вымысла прекрасные силуэты сказокъ ("Сказанія о Флорѣ", "Необходимость" и др.). Поиски неудовлетворенной души -- излюбленная тема В. Г. Короленка, постоянный предметъ думъ и поэтическихъ вдохновеній; грустная задумчивость -- его господствующее настроеніе.

Вопросы вѣры, жизни, Бога и правды занимаютъ въ произведеніяхъ Короленка самое видное мѣсто. Здѣсь, главнымъ образомъ, сосредоточивается вниманіе художника. Жизнь широко захвачена авторомъ; неисчерпаемо разнообразная и могучая, течетъ она безостановочнымъ шумнымъ потокомъ, развертывая въ своемъ неустанномъ шествіи очаровательно красивыя, говорящія выразительнымъ языкомъ, полныя красокъ и какого то таинственнаго, неразгаданнаго еще, но обаятельнаго и зовущаго смысла, картины природы, а среди этой одухотворенной природы выдѣляя людей, съ грустной задумчивостью всматривающихся въ темную загадку жизни, въ глубину своей совѣсти, ищущихъ смысла этой жизни, пекущихся о вѣрѣ истинной, о правдѣ Божіей, о Богѣ праведномъ. И среди красивой Украйны съ ея мягкими нѣжными красками и тихими ласкающими звуками, и въ живописныхъ окрестностяхъ шумной Москвы, и въ далекой Сибири, среди непривѣтливо суровыхъ береговъ Лены, среди якутовъ въ глухой тайгѣ, среди лѣсовъ и медвѣдей, и въ блестящемъ, подавляющемъ своей огромностью гигантѣ Нью-Іоркѣ, на берегахъ свободной страны человѣкъ является неудовлетвореннымъ искателемъ, неустанно Бога ищетъ, тревожится изъ-за вѣры, хочетъ жить по правдѣ. Вездѣ вопросы религіи и морали волнуютъ его прежде всего. Среди богатой галлереи взыскующихъ вѣры Короленка есть всевозможныя градаціи "искателей", есть обрѣтшіе предметъ своихъ исканій и вставшіе на вѣрѣ своей, какъ на камнѣ, есть безнадежно разочарованные, нигилисты въ самомъ точномъ смыслѣ этого слова, но всего болѣе просто "искателей". Остановимся на нѣкоторыхъ наиболѣе яркихъ изъ нихъ.

III.

Жизнь въ далекой Сибири, гдѣ художникъ провелъ долгіе годы, дала ему обильный матеріалъ для его наблюденій надъ всякаго рода искателями. Большинство изъ нихъ, какъ и самъ писатель, пришли сюда "изъ-за вѣры", ихъ привело смѣлое стремленіе къ своей собственной правдѣ, подвижническая готовность независимо и свободпо исповѣдывать своего собственнаго Бога ил", по крайней мѣрѣ, за свой страхъ и рискъ искать его, они отстаивали право быть самими собой, право вѣровать, молиться и жить по своему. На ряду съ этими пришельцами авторъ рисуетъ также не мало искателей изъ туземцевъ.

Въ глубинахъ народнаго сознанія идетъ неустанная своеобразная работа. Несмотря на принижающее дѣйствіе холода, голода и нищеты, подъ тяжелымъ давленіемъ деспотизма и навязчивой культуры съ ея карикатурными преломленіями въ чуждой ей средѣ, за порогомъ медленно растущаго зданія образованности и грамотности, помимо работы интеллигенціи, стучащей молоточкомъ своей просвѣщенной гуманности гдѣ-то на отшибѣ, далеко отъ темныхъ закоулковъ народнаго сознанія, неуклонно совершается глухая подпочвенная работа народной мысли. Сдавленная въ своемъ ростѣ, несвободная и лишенная свѣта, мысль эта боязливо и недовѣрчиво прячется въ старинныхъ преданіяхъ и гшсаніяхъ расколькичества, въ пытливомъ суемудріи сектантскихъ ученій, невольно уважая въ нихъ самостоятельность и непринужденность, а порою и геройское мученичество. Неудовлетворенную, наскучавшуюся въ своихъ религіозныхъ исканіяхъ душу увлекаетъ здѣсь ореолъ мученичества за правду гонимой вѣры.

Ниоткуда не видя спасенія, затосковавшій искатель изъ народа идетъ порою искать вѣры въ острогъ. Таковъ "Убивецъ", который надумалъ въ арестанты поступить. Вотъ какъ разсказываетъ онъ свою исторію:

"Крѣпко меня люди обидѣли, -- начальники. А тутъ и Богъ вдобавокъ убилъ; жена молодая да сынишко въ одинъ день померли. Родителей не было, остался одинъ-одинешенекъ на свѣтѣ: ни у меня родителей, ни у меня друга. Попъ и тотъ послѣднее имѣнье за похороны прибралъ. И сталъ я тогда задумываться. Думалъ, думалъ и, наконецъ, того, пошатился въ вѣрѣ. Въ старой-то пошатился, а новой-то еще не обрѣлъ. Конечно, дѣло мое темное. Грамотѣ обученъ плохо, разуму своему также не вовсе довѣряю... И взяла меня отъ этихъ мыслей тоска, то-есть такая тоска страшенная, что, кажется, радъ бы на бѣломъ свѣтѣ не жить... Бросилъ я избу свою, какое было еще хозяйствишко все кинулъ... Взялъ про запасъ полушубокъ, да порты, да сапогъ пару, вырѣзалъ въ тайгѣ посошокъ и пошелъ. Въ одномъ мѣстѣ поживу, за хлѣбъ поработаю -- поле вспашу хозяину, а въ другое къ жатвѣ поспѣю. Гдѣ день проживу, гдѣ недѣлю, а гдѣ и мѣсяцъ; и все смотрю, какъ люди живутъ, какъ Богу молятся, какъ вѣруютъ... Праведныхъ людей искалъ" ("Очерки" кн. I, 270--271).