Къ прежнимъ впечатлѣніямъ, вынесеннымъ изъ разъѣздовъ по Сибири и восточнымъ окраинамъ Россіи прибавились новыя -- изъ жизни верховьевъ Волги. Подъ этими впечатлѣніями написаны: "Рѣка играетъ", "За иконой", "На солнечномъ затменіи", а затѣмъ "Павловскіе очерки" и "Въ голодный годъ". Въ результатѣ поѣздки въ Америку явился разсказъ "Безъ языка", нынѣ вышедшій отдѣльнымъ изданіемъ, и нѣсколько очерковъ, еще не вошедшихъ въ сборники.
Первое отдѣльное изданіе "Очерковъ и разсказовъ" B. Г. Короленко относится къ 1887 году. Теперь они выходятъ въ новыхъ и новыхъ изданіяхъ, многіе изъ нихъ давно уже переведены на нѣмецкій, французскій, англійскій, итальянскій, шведскій и нѣкоторые славянскіе языки. Во французскомъ журналѣ "Revue illustrée" появился въ переводѣ разсказъ В. Г. Короленко "Une étrange fille" ("Чудная") съ иллюстраціями русскихъ художниковъ H. Н. Каразина, Ел. Бемъ и А. П. Шнейдеръ. Той же художницѣ, г-жѣ Ел. М. Бемъ, принадлежитъ иллюстрація "Сна Макара", на большомъ листѣ in fR, въ изданіи Сытина. Кромѣ чисто беллетристическихъ произведеній отмѣтимъ воспоминанія В. Г. Короленко о Гл. И. Успенскомъ и о Чернышевскомъ. Публицистическія статьи (кромѣ "Голоднаго года") до сихъ поръ не выходили отдѣльнымъ изданіемъ.
II.
О впечатлѣніяхъ, которыя питали дѣтство и самую раннюю юность В. Г. Короленко, намъ извѣстно слишкомъ мало. Кое-что о томъ, чѣмъ жила душа Короленко-ребенка, говорятъ, конечно, всѣ очерки и разсказы изъ дѣтской жизни; впечатлѣнія собственнаго дѣтства, несомнѣнно, отразились здѣсь. Мы узнаемъ также, что впечатлѣнія природы родины В. Г. Короленко оставили прочные, неизгладимые слѣды въ душѣ писателя. Поэзія казацкихъ преданій и музыкальность украйнскихъ пѣсенъ, особенностъ происхожденія отъ отца-украйнца и матери-польки и, наконецъ, свособразная бытовая обстановка, все это, конечно, сыграло свою роль въ духовномъ развитіи писателя и, несомнѣнно, отразилось на характерѣ его творческой работы, но усчитать болѣе или менѣе точно вліяніе всѣхъ этихъ факторовъ мы не имѣемъ никакой возможности.
Гораздо болѣе опредѣленными представляются намъ идейныя вліянія, среди которыхъ протекла юность Короленко и подъ вліяніемъ которыхъ сложились и опредѣлились начальные элементы, положенные въ основаніе его творческой работы. В. Г. Короленко становится юношей въ знаменательный моментъ русской жизни, на сгибѣ двухъ замѣчательныхъ десятилѣтнихъ граней развитія нашего общественнаго самосознанія. То было время смѣны двухъ славныхъ міросозерцаній, переломъ настроеній русскаго общества. То было время подъема все еще прибывающихъ волнъ общественнаго оживленія, всколыхнувшихся отъ мощнаго толчка гигантскаго историческаго событія. Это была неумолимая логика фактовъ и настроеній, этими фактами вызванныхъ. Яркіе и блестящіе боевые лозунги 60 гг. стали тогда замѣтно терять свою нѣкогда неоспоримую власть и обаяніе надъ умомъ, а на ихъ мѣсто все увѣреннѣе и опредѣленнѣе становились новые идеалы, органически выросшіе изъ прежнихъ, но все же существеннымъ образомъ осложняющіе ихъ и ослабляющіе ихъ безусловность и всемогущество.
Между 60-ми и 70-ми годами не пролегаетъ шумнаго и бурливаго водораздѣла, какъ это случалось раньше и позже въ смѣнѣ десятилѣтій русской литературы и жизни; новое не вставало въ непримиримое противорѣчіе со старымъ; два общественныхъ движенія 60-ыхъ и 70-ыхъ гг. не враждовали между собой, не сталкивались лбами. Скорѣе одно изъ нихъ являлось только дополненіемъ и поправкой другого... Здѣсь борьба поколѣній вела насъ впередъ такъ же, какъ ранѣе въ конфликтѣ людей 40-ыхъ гг. съ новыми людьми 60-ыхъ гг., такъ же, какъ впослѣдствіи въ разногласіяхъ семидесятниковъ съ людьми 90-ыхъ годовъ, въ конфликтѣ нынѣшнихъ "марксистовъ" съ "идеалистами"... Но вела прямо и неуклонно; борьба не принимала тогда столь рѣзкихъ, обостренныхъ формъ; изъ-за разногласій представители обоихъ теченій не теряли общей почвы, на которой всѣ они являлись, несомнѣнно, союзниками, какъ это часто случалось до и послѣ... Новое органически выростало изъ стараго, не разрывало съ нимъ, держалось его завѣтовъ и традицій, обогащая ихъ своимъ опытомъ и мыслью. Поэтому-то такъ часто и въ извѣстномъ смыслѣ съ полнымъ основаніемъ многіе писатели, друзья или враги -- все равно, ставятъ 60-ые и 70-ые годы въ нашемъ общественномъ развитіи за одну общую скобку. Эта общая скобка, тѣсная близость ихъ не стираетъ существенныхъ различій, не затушевываетъ и перелома, который, какъ мы увидимъ дальше, отразился и въ творчествѣ Короленка.
Идейныя увлеченія интеллигенціи 60-ыхъ гг. пред-ъставляютъ собой очень интересную, психологически сложную амальгаму сознательнаго матеріализма и безсознательнаго идеализма. Вотъ какъ говоритъ объ этомъ времени писатель, лично юностью своей пережившій эту эпоху: "Кто хочетъ понять характеръ и значеніе шестидесятыхъ годовъ, долженъ прежде всего остановиться на... необыкновенно счастливомъ и чрезвычайно рѣдкомъ въ исторіи сочетаніи идеальнаго съ реальнымъ, головокружительно-возвышеннаго съ трезво-практическимъ" {"Сочиненія H. K. Михайловскаго", т. V, стр. 358.}. За это H. B. Шелгуновъ назвалъ реалистовъ 60-ыхъ гг. "идеалистами земли".
Въ общихъ чертахъ, характеръ нашего умственнаго движенія, примѣрно съ пятидесятыхъ годовъ, -- писалъ въ 77 году въ "Письмахъ о правдѣ и неправдѣ" H. K. Михайловскій, -- можетъ быть сведенъ къ двумъ пунктамъ. Подъ наитіемъ своихъ домашнихъ дѣлъ и иностранныхъ вліяній мы желали, во-первыхъ, знать неподкрашенную правду о существующемъ, о мірѣ, какъ онъ есть, со включеніемъ ближайшихъ къ намъ, окружающихъ насъ вплотную явленій. Поэтому мы благоволили къ разнымъ философскимъ системамъ, носившимъ названія матеріализма, реализма, позитивизма. Собственно въ философскія системы мы никогда особенно пристально не вглядывались и довольно неразборчиво валили ихъ въ кучу, лишь бы онѣ обѣщали намъ правду. Къ нимъ мы питали больше платоническія чувства. Но направленіе все-таки очень сильно сказалось въ частныхъ областяхъ, въ пристрастіи къ естественнымъ наукамъ, въ особенныхъ пріемахъ въ беллетристикѣ и въ другихъ искусствахъ, въ критикѣ, въ обличительной литературѣ. Въ то же время насъ занимала и другая половина правды -- вопросы о томъ, каковъ міръ долженъ быть, міръ человѣческой жизни, разумѣется" {"Сочиненія", т. IV, 414 стр.}. Но вторая половина правды, правда-справедливость, въ 60-е годы, въ разгаръ увлеченія писаревскимъ реализмомъ, болѣе молчаливо предполагалась, суровый и стыдливый реализмъ упорно оставлялъ эту правду въ тѣни, выдвигая прежде всего правду-истину, смѣло и безстрашно обнажающую дѣйствительность. На мѣсто матеріализма 60-хъ годовъ движеніе 70-хъ годовъ выдвигаетъ систему двуединой правды, продолжающей "безбоязненно смотрѣть въ глаза дѣйствительности и ея отраженію -- правдѣ-истинѣ, правдѣ объективной" и въ то же врема стремящейся опредѣленно и сознательно "охранять и правду-справедливость, правду субъективную". Исходнымъ пунктомъ для возведенія этого зданія послужила ранняя, тогда только еще просыпающаяся критика позитивизма. На мѣсто прежняго мыслящаго реализма и апологіи непосредственнаго чувства, на мѣсто протеста шестидесятниковъ, особенно Писарева, противъ идеализма явилась сознательная апологія точки зрѣнія идеала. Односторонности и излишества, вытекающія изъ спѣшной "ликвидаціи старой системы", изъ борьбы противъ лже-идеализма "отцовъ" стали практически ненужными, и потому естественно сгладились. Вѣра во всемогущество разума, господство односторонняго раціонализма смѣнились апологіей всесторонне развивающейся личности, съ разумомъ, чувствомъ и волей. Дѣйствительность стала не только объектомъ естественно-научнаго изученія, но и "соціологическаго" познанія, предметомъ субъективной нравственной оцѣнки. Гордая честь естествоиспытателя, знающаго только свой ученый кабинетъ, да развѣ еще научную популяризацію, осложнилась работой противоположнаго моральнаго элемента -- совѣстливымъ народничествомъ. Просвѣщенный эгоизмъ, самосовершенствующійся въ гармоніи своей личной пользы съ интересомъ всего человѣчества, встрѣтился съ альтруистической моралью, съ проповѣдью долга и самопожертвованія; естественныхъ наукъ и самообразованія оказалось недостаточно, проснулась совѣсть, потянуло къ массамъ, внизъ, въ подвалы, на фабрики, въ деревню -- къ народу, къ мужику, рабочему человѣку; въ интересахъ людей труда воплощались интересы человѣческой личности вообще. "Вотъ замѣчательный и, смѣю сказать, историческій фактъ, -- говоритъ Григорій Темкинъ, герой повѣсти H. K. Михайловскаго "Въ перемежку", -- въ то время, какъ Писаревъ и другіе изыскивали программу чистой, святой жизни, уединенной отъ всякой общественной скверны, а мы, чуть ли не большинство тогдашней молодежи, старались проводить эту программу въ жизнь, въ это самое время, всѣ эти Помяловскіе, Рѣшетниковы, Щаповы, Нибуши и проч. знать не хотѣли никакихъ эпитимій и знакомились съ бѣлой горячкой. Они были полны ненависти и были правы въ своей ненависти... Ихъ не могло мучить сознаніе личной отвѣтственности за свое общественное положеніе, ихъ могла мучить только злоба на искалѣченную жизнь. Но они были все-таки близки намъ, именно своею ненавистью, и изъ этой близости возникли чрезвычайно странныя столкновенія. Прежде всего они насъ спасли отъ окончательнаго погруженія въ писаревщину. Мы готовы были совершенно закупориться въ тѣсную раковину собственной чистоты, примирившись съ тѣмъ фактомъ, что въ нижнемъ этажѣ того самаго зданія, гдѣ мы себѣ устроили уютное гнѣздышко, живетъ непроглядное невѣжество, безысходная нищета. Но разночинцы выходили именно отсюда, изъ этого страшнаго подвала и вносили съ собой живую струю" {"Сочиненія Н. К. Михайловскаго*, т. IѴ, стр. 322.}. Пришелъ разночинецъ, поднявшись откуда-то со дна русской жизни, и встревоженная, разбуженная совѣсть напряженно заработала по всей линіи интеллигенціи 70 гг.; на первое мѣсто выдвигается уже не моральная проблема личности, а вопросъ общественнаго дѣла; соціальныя противорѣчія требуютъ разрѣшенія; убѣжденно и трепетно проповѣдуется ученіе о долгѣ передъ народомъ; критически мыслящая интеллигенція горячо, словомъ и дѣломъ, призывается къ активной расплатѣ за "все растущую цѣну прогресса", къ погашенію вѣкового долга народу... Осложняются какъ психологическіе и моральные мотивы интеллигентскихъ увлеченій, такъ и практическая программа движеній, осложняются теоретическія основы міросозерцанія. Многія простыя и ясныя матеріалистическія формулы теряютъ свое недавно почти волшебное обаяніе, уже не такъ просто "психическіе процессы сводятся къ физіологическимъ", "обществознаніе къ естествознанію", "нравственное начало къ эгоизму".
Среди этихъ броженій въ эпоху смѣны интеллигентcкиxъ увлеченій на рубежѣ двухъ славныхъ десятилѣтій русской общественной жизни протекла юность В. Г. Короленко. Въ 1870 году онъ оканчиваетъ гимназію. На борьбу настроеній двухъ десятилѣтій въ творчествѣ В. Г. Королевко указываетъ печатающійся въ 1888 г. въ "Русской Мысли" разсказъ "Съ двухъ сторонъ", въ подзаголовкѣ названный "Разсказъ о двухъ настроеніяхъ". Правда, общественный переломъ отразился здѣсь чуть замѣтными, слабыми тонами. Герой, студентъ Петровской академіи, Гавриловъ "взялъ у Бокля истину о мясѣ и картофелѣ и принялъ ее со всѣмъ жаромъ прозелита". "Другой мой любимый писатель, -- разсказываетъ онъ, -- былъ Фогтъ. Его портретъ висѣлъ у меня въ студенческой квартиркѣ, а на портретѣ была надпись: "Gegen Dummheit kämpften Götter selbst vergebens". Точность и трезвость научной мысли производили на меня такое же впечатлѣніе, какое производитъ красота на ея поклонника. Я благоговѣлъ передъ этимъ разрушителемъ метафизическихъ предразсудковъ, а его девизъ ставилъ его въ моихъ глазахъ на пьедесталъ полубога, титана. Боги напрасно боролись противъ глупости, но великій человѣкъ борется не напрасно. Бѣдный великій человѣкъ! Я не зналъ, что уже въ то время его самого уличили въ метафизикѣ, которую онъ такъ ненавидѣлъ, и что глупость доказала дѣйствительно свою силу, закравшись даже въ его собственныя произведенія"... "Мысль есть выдѣленіе мозга, какъ жолчь -- печени". Это казалось мнѣ и новымъ и оригинальнымъ. Я видѣлъ въ этомъ безстрашно провозглашенную истину и съ ревностью прозелита готовъ былъ довести ее до логическихъ предѣловъ. Да, какъ жолчь печени, какъ всѣ другія выдѣленія... И тѣмъ не менѣе, едва ли передъ чѣмъ-либо я преклонялся такъ, какъ передъ мыслью" {"Русская Мысль" 1888 г. No 11, стр. 179--180.}. Мы видимъ здѣсь характерное, особенно характерное для юношей-прозелитовъ, амальгамированіе "идеальнаго съ реальнымъ", смѣшныхъ курьезовъ съ возвышеннымъ благородствомъ... Но вотъ въ молодомъ матеріалистѣ, поклонникѣ Бокля и Фогта, происходитъ переворотъ, онъ наталкивается на раздавленный поѣздомъ трупъ пріятеля. И страшная картина, особенно разбросанныя по желѣзнодорожному полотну "бѣлые кусочки мозга", праизводятъ на него неотразимое впечатлѣніе. Прежнее міросозерцаніе, простое и ясное, трещитъ по всѣмъ швамъ, юноша переживаетъ страшный и мрачный переломъ, что принесетъ съ собой онъ -- объ этомъ оборванный разсказъ не говоритъ еще съ сколько-нибудь достаточной ясностью. Но все же Гавриловъ высказываетъ увѣренность, что онъ "испытывалъ тогда въ очень остромъ видѣ самое общее и наиболѣе распространенное настроеніе нашего времени" {Тамъ же, стр. 176.}. Въ разсказѣ бѣгло рисуются студенческія сходки, поминается фамилія широко извѣстнаго въ то время критика-публициста Зайцева, читается статья, въ которой говорится "о неоплатномъ долгѣ интеллигенціи передъ народомъ" и пр., и пр.
Несмотря на возраженія нѣкоторыхъ критиковъ, нельзя не признать, что самый кризисъ настроеній героя удался художнику... Кризисъ прежняго міросозерцанія, душевной безмятежности пробуждаетъ молодого героя къ новымъ исканіямъ, тяжесть переживаемаго имъ переходнаго настроенія не разъ останавливаетъ его на мысли о самоубійствѣ, съ этой мыслью часто бродитъ онъ около платформы, заглядывая подъ колеса вагоновъ.