Рисуется картина заходящей, отмирающей жизни... Тихая, задумчивая грусть, тихая, жалѣющая ласка заката витаетъ надо всѣмъ, все въ пьесѣ окутано дымкой этой тихой грусти и этой тихой ласки. Нѣжную, задумчиво-печальную, словно сквозь слезы пробивающуюся улыбку осени ласково посылаетъ намъ эта картина отлетающей невѣдомо куда, невѣдомо зачѣмъ уходящей жизни. Здѣсь -- "все въ прошломъ", все осталось тамъ, въ этой цѣлостной, законченно-красивой, по своему полной жизни; въ настоящемъ -- только печальный закатъ этой жизни, картина ея окончательнаго распаденія, умиранія... Все умираетъ, безпомощно, пассивво отступая передъ какой-то неизвѣстной, неумолимо надвигающейся новой жизнью. Сердце тоскливо, болѣзненно сжимается и ноетъ, на глаза навертываются ненужныя, безсильныя слезы, слабыя руки безпомощно опускаются, печальные, задумчивые взоры мечтательно смотрятъ въ неясную даль, слышатся безмолвные вздохи, тихій стонъ и тоска, тоска огромная, русская, больно сосущая сердце... Такимъ настроеніемъ проникнута новая пьеса Чехова, такова атмосфера "Вишневаго сада".
Въ старую помѣщичью усадьбу, съ огромнымъ вишневымъ садомъ, о которомъ "даже въ энциклопедическомъ словарѣ говорится", въ пору полнаго разложенія стараго, старо-барскаго уклада помѣщичьей жизни, въ сѣрые, скучные дни, -- въ эту старую разоренную усадьбу съѣзжаются не старые, но тронутые уже разлагающимъ процессомъ жизни люди, все больше такіе, которыхъ гдѣ-нибудь и какъ-нибудь уже успѣло переѣхать тяжелое колесо жизни. Съѣзжаются всѣ эти люди въ старую усадьбу "Вишневаго сада" случайно, -- случайно, какъ все дѣлается здѣсь, въ этой нескладной, незадачливой жизни. Родовому имѣнію "Вишневаго сада" угрожаетъ очень близкая опасность: оно назначено въ продажу за долги. Гроза повисла надъ обывателями усадьбы и они, слабые, безпомощные стоятъ въ ожиданіи послѣдняго удара, безсильно опустивъ руки, не зная, что предпринять. "Несчастье представляется мнѣ до такой степени невѣроятнымъ, что даже какъ-то не знаю, что думать, теряюсь"... говоритъ владѣлица "Вишневаго сада".
Въ усадьбѣ постоянно живетъ пріемная дочь владѣлицы "Вишневаго сада" Раневской, дѣвушка Варя и братъ Гаевъ, про котораго говорятъ, что все свое состояніе онъ проѣлъ на леденцы. Въ первомъ же дѣйствіи изъ Парижа возвращается сама Любовь Андреевна Раневская съ молоденькой дочерью Аней. Послѣ смерти мужа и маленькаго сына, Гриши, который утонулъ въ рѣкѣ, Раневская прожила нѣсколько лѣтъ за границей въ связи съ какимъ-то человѣкомъ, который ее, какъ говорятъ, обобралъ и бросилъ. Вотъ какъ говоритъ про нее братъ, Гаевъ:
"Вышла за недворянина и вела себя, нельзя сказать, чтобы очень добродѣтельно. Она хорошая, добрая, славная, я ее очень люблю, но, какъ ни придумывай смягчающія обстоятельства, все же надо сознаться, она порочна. Это чувствуется въ ея малѣйшемъ движеніи".
Но эта "порочность" Любовь Андреевны, о которой говорятъ всѣ, что-то такое внѣшнее, точно навязанное ей жизнью. "Какіе у васъ грѣхи?"... говоритъ ей въ отвѣтъ на ея признаніе одинъ изъ искреннихъ обитателей старой усадьбы. Она, дѣйствительно, "хорошая, добрая, славная". Какъ ребенокъ нѣжная, ласковая, но и какъ ребенокъ безпомощная, хрупкая, а самое главное -- удивительно искренняя. Какъ большинство лучшихъ дѣйствующихъ лицъ произведеній Чехова, и Равневская -- "нудная", "никчемная", ненужный для жизни, лишній человѣкъ. Она напоминаетъ кое-что изъ "Трехъ сестеръ", кое-чѣмъ Елену Андреевну въ "Дядѣ Ванѣ", кое-чѣмъ, но гораздо меньше, пожалуй, Ирину Николаевну Аркадину въ "Чайкѣ"; въ ней можно узнать героинь многихъ разсказовъ и повѣстей Чехова; это образъ, знакомый читателю Чехова, живой и выразительный... Здѣсь фонѣ картины отмирающей жизни старой усадьбы "Вишневаго сада" -- образъ этой женщины какъ-то особенно рельефно выдѣляется; здѣсь она еще болѣе на своемъ мѣстѣ, чѣмъ гдѣ бы то ни было.
Любовь Андреевна угасаетъ, таетъ, расплываясь мягкимъ контуромъ, нѣжными, матово-блѣдными красками въ невозвратныхъ волнахъ уходящей жизни; ласковая красота этого изящнаго образа быстро таетъ и уносится вмѣстѣ съ процессомъ разоренія стараго "Вишневаго сада". О томъ же умираніи говоритъ и яркая, колоритная фигура брата Раневской, Леонида Николаевича Гаева. Онъ также взятъ изъ богатой художественной галлереи русскихъ лишнихъ людей. Передъ лицомъ жизни онъ слабъ и безпомощенъ; надвигающейся на него силѣ дѣйствительности ему нечего противопоставить; онъ смутно даже понимаетъ, что дѣлается кругомъ; онъ живетъ въ мірѣ уже отжившихъ или даже вовсе несуществующихъ отношеній, умѣетъ говорить только спичи и юбилейныя рѣчи, наркозъ которыхъ возбуждаетъ его мгновенно, создавая иллюзію жизни, вмѣсто настоящей жизни, навсегда и безвозвратно отлетѣвшей отъ него... Великолѣпна его восторженная рѣчь къ старому, столѣтнему шкафу; въ этой характерной съ психологической стороны сценкѣ можно видѣть при желаніи, пожалуй, нѣкоторое символическое значеніе, углубляющее смыслъ ея... Разгорающійся отъ собственныхъ рѣчей пылъ Гаевъ неизмѣнно тушитъ билліардными терминами: "Рѣжу въ среднюю", и сконфуженно, виновато улыбалсь, замолчитъ. Или вдругъ заговоритъ "о семидесятыхъ годахъ, о декадентахъ" съ половыми въ гостинницѣ, и сейчасъ опять: "Желтаго въ середину дуплетомъ". Передъ перспективой разоренія онъ безпомощно бормочетъ что-то о генералѣ, о тетушкѣ-графинѣ, и сейчасъ, тутъ же, невѣдомо почему возбуждаясь, заговариваетъ о томъ, что онъ "человѣкъ восьмидесятыхъ годовъ", что его "мужикъ любитъ, мужика надо знать"... И всѣмъ этимъ Гаевъ пытается заговорить пустоту души, безпомощность, отговориться отъ жизни; а жизнь, новая жизнь, надвигаясь отовсюду, выбрасываетъ его изъ "Вишневаго сада" служить куда-то въ банкъ. Кругомъ Гаева и въ его собственной головѣ какая-то муть, неразбериха, чехарда мыслей, отношеній, ужаснѣйшая нескладица, безмыслица...
Все лѣто говорятъ о грозящей продажѣ "Вишневаго сада", это -- центръ вниманія всѣхъ обитателей усадьбы; вздыхаютъ, жалуются, плачутся, но мѣръ никакихъ не принимаютъ. И развязка наступаетъ: "Вишневый садъ" продается съ торговъ. Его покупаетъ Лопахинъ, коммерсантъ, сынъ крѣпостного владѣльцевъ "Вишневаго сада". Но онъ вовсе не является въ пьесѣ представителемъ новой жизни, идущей на смѣну старой, уходящей. Онъ почти такой же слабый человѣкъ, какъ и всѣ другія дѣйствующія лица пьесы, тоже лишній, хотя и изъ мужиковъ и владѣетъ милліономъ. Онъ также пассивно отдается захватившему его стихійному потоку жизни; жизнь эта захватила его, поставила на опредѣленные рельсы, втянула въ коммерческія дѣла, толкнула къ обладанію "Вишневымъ садомъ", и онъ принимаетъ все это почти такъ же пассивно, такъ же растерянно, какъ Раневская и Гаевъ выпускаютъ это все изъ своихъ рукъ. Какихъ-нибудь опредѣленныхъ представителей новой жизни здѣсь нѣтъ, она -- эта жизнь -- гдѣ-то тамъ, надъ людьми, невѣдомая, близкая. Невидимая, слѣпая рука ея властно хозяйничаетъ въ жизни, безъ умысла и безъ цѣли устраняетъ однихъ, выдвигаетъ другихъ, а жизнь спокойная, непонятная, безучастно-жестокая безостановочно течетъ дальше и дальше, не оглядываясь назадъ и не задумываясь о томъ, что впереди... Лопахинъ такой же мягкій, добрый, славный человѣкъ, какъ и почти всѣ обитатели "Вишневаго сада".
"Позвольте васъ спросить, какъ вы обо мнѣ понимаете?" смѣясь спрашиваетъ онъ студента, Петю Трофимова. "Я, Ермолай Алексѣичъ, такъ понимаю. Вы богатый человѣкъ, будете скоро милліонеромъ. Вотъ какъ въ смыслѣ обмѣна веществъ нуженъ хищный звѣрь, который съѣдаетъ все, что попадается ему, такъ и ты нуженъ". Всѣ смѣются, смѣются, быть можетъ, потому, что въ психологіи Лопахина именно и недостаетъ-то хищнаго, какъ, казалось бы, идущаго ему по соціальному его положенію. Не даромъ тотъ же Петя Трофимовъ въ другомъ мѣстѣ говоритъ ему: "Какъ никакъ, все-таки я тебя люблю. У тебя тонкіе, нѣжные пальцы, какъ у артиста, у тебя тонкая, нѣжная душа"...
Лопахинъ -- тоже лишній, по своему душевному складу глубоко несчастный человѣкъ, несчастный такъ, невѣдомо отъ чего, какъ и всѣ эти обитатели старой усадьбы. Онъ любовно относится къ Раневской, пробуетъ спасти семью отъ разоренья, предлагаетъ практическій планъ -- вырубить ненужный вишневый садъ, разбить землю на участки и сдавать подъ дачи. "До сихъ поръ, говоритъ онъ, -- въ деревнѣ были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники. Всѣ города, даже самые небольшіе, окружены теперь дачами. И можно сказать, дачникъ лѣтъ черезъ двадцать размножится и начнетъ работать во всю. Теперь онъ только чай пьетъ на балконѣ, но вѣдь можетъ случиться, что на своей одной десятинѣ онъ займется хозяйствомъ, и тогда вашъ вишневый садъ сталъ бы счастливымъ, богатымъ, и вы бы не узнали его"... Но владѣльцевъ стараго "Вишневаго сада" не манитъ эта перспектива, они знать не хотятъ этого грядушаго дачника, который воздвигнетъ свое счастье и богатство на развалинахъ ихъ "Вишневаго сада", ихъ жизни... "Дачи и дачники -- это такъ пошло, простите..." отвѣчаетъ Раневская на всѣ уговариванья, и имѣніе идетъ съ аукціона... "Вишневый садъ" попадаетъ въ руки Лопахина; онъ вырубитъ его и откроетъ-таки дорогу "дачнику", выдвигаемому "новой жизнью".
Фабула очень проста, проще, чѣмъ въ какой бы то ни было изъ предшествующихъ пьесъ Чехова, и дѣйствующія лица, если ихъ брать каждаго въ отдѣльности, не представляютъ "собой чего-нибудь особенно значительнаго, поразительнаго, типическаго; но всѣ они вмѣстѣ, въ общей психологической спайкѣ, быть можетъ, нѣсколько искусственной, въ художественномъ синтезѣ даютъ замѣчательно выразительную картину, красивую, содержательную, чарующую богатствомъ красокъ и роскошью узоровъ, полную глубокаго смысла.