Въ пьесѣ замѣчательно стройно выдержано единство господствующаго настроенія. Обычно этому господствующему настроенію пьесъ Чехова какъ бы акомпанируетъ какой-нибудь одинъ, всегда грустный мотивъ пѣсни, или музыка; онъ звучитъ въ ушахъ и тогда, когда пьеса уже кончена; въ немъ какъ бы концентрируется сущность пережитаго впечатлѣнія. Особенно это умѣетъ дѣлать "Художественный театръ" своей постановкой. Эта истинно художественная постановка углубляетъ содержаніе пьесъ, умѣло вставляя картину автора въ изящную рамку прекраснаго исполненія. Въ "Чайкѣ" тоскующимъ мотивамъ настроенія пьесы вторитъ напѣвъ доктора Дорна, въ "Дядѣ Ванѣ", "Трехъ сестрахъ" и въ "Ивановѣ" слышится соотвѣтствующая содержанію пьесы музыка. Въ "Вишневомъ саду** акомпаниментомъ служитъ игра Епихидова на гитарѣ и, пожалуй, еще выразительнѣе -- дважды раздающійся, отдаленный, "точно съ неба, звукъ лопнувшей струны, замирающій, печальный". Это гдѣ-то далеко въ шахтахъ -- оборвалась бадья. Звукъ этотъ раздается и передъ закрытіемъ занавѣса въ послѣднемъ дѣйствіи. "Наступаетъ тишина, и только слышно, какъ далеко въ саду топоромъ стучатъ по дереву", -- это рубятъ старый вишневый садъ... Все это создаетъ удивительную гармоническую цѣлостность, законченность, изящную закругленность общаго впечатлѣнія; ничего лишняго, все поставлено на своемъ мѣстѣ и поставленно красиво, значительно, глубоко осмысленно... Каждая отдѣльная художественная деталь гармонически дополняетъ, обобщаетъ картину; прекрасная сама по себѣ, она кромѣ того полна глубокаго символизма; значеніе символа, простого и красиваго, раскрывается легко, безъ усилій и не слышно вырастаетъ до громадныхъ размѣровъ. Тонкостью работы деталей рисунка наружная простота содержанія пьесы все углубляется и оживаетъ, подъ поверхностной оболочкой открываются все новые и новые психологическіе слои, узоры рисунка становятся все утонченнѣе, выразительнѣе, незамѣченное вначалѣ, кажущееся бѣлымъ, пустымъ мѣстомъ, загорается яркими красками жизни, смыслъ пьесы раскрывается вглубь и вширь.
Изящная, художественная простота творческой работы Чехова отличается замѣчательной строгостью въ соблюденіи гармоніи формы и содержанія, какой-то особенной деликатной сдержанностью, особеннымъ цѣломудріемъ. Все это изобличаетъ въ Чеховѣ истиннаго художника, прекрасно владѣющаго формой, умѣющаго передавать мысли и чувства въ образахъ съ огромной силой, безъ видимыхъ усилій, тонко и почти неуловимо умѣющаго овладѣть вниманіемъ читателя безъ всякаго напряженія. Обаяніе идеала сказывается здѣсь тонко, едва уловимо, и тѣмъ не менѣе сильно, значительно; художникъ даетъ почувствовать его осторожно, съ трогательной воздержанностью, съ истинно-художественнымъ тактомъ. Быть можетъ, въ творчествѣ Чехова потому и отказывались видѣть присутствіе идеала, что идеалъ этотъ цѣломудренно прячется въ тончайшихъ художественныхъ складкахъ и узорахъ, чуждаясь слишкомъ рѣзкихъ, огрубляющихъ его пониманіе выраженій и высказываній; онъ сказывается всего менѣе рѣчами долгими и, хочешь-нехочешь, грубыми, еще менѣе разсужденіями автора; но сіяніе этого блестящаго луча пронизываетъ свѣтлыми полосками всю картину, блещетъ въ самыхъ незначительныхъ, почти невидимыхъ штрихахъ, отражается въ общемъ настроеніи сверкающими отблесками, объедипяется въ художественномъ синтезѣ общаго впечатлѣнія. Обаяніе идеала незамѣтно разливается въ общей атмосферѣ произведенія, ласковая улыбка его, какъ солнце изъ за-тучъ, выглядываетъ изъ-подъ преобладающихъ темныхъ красокъ рисунка. Въ "Вишневомъ саду" особенно сильно и цѣльно въ этомъ смыслѣ впечатлѣніе второго акта. Поле съ широко открывающимися горизонтами... Видна дорога... "Въ сторонѣ возвышаясь темнѣютъ тополи: тамъ начинается вишневый садъ. Вдали рядъ телеграфныхъ столбовъ и далеко-далеко на горизонтѣ, неясно обозначается городъ, который бываетъ виденъ только въ очень хорошую, ясную погоду. Скоро сядетъ солнце..." Довольно обычная, характерная картина русской степной природы; необъятная, далекая ширь, и среди этой естественной шири въ безконечность уходящихъ горизонтовъ, подъ необъятно глубокими небесами сидятъ и бродятъ маленькіе люди, усталые, тоскующіе, скомканные, словно ихъ раздавила, прокатившись по нимъ, огромная тяжесть -- тяжесть обыденной жизни, повседневная дѣйствительность обывательскаго существованія. Люди томятся и жалуются, мучаются и скучаютъ; они всѣ, собравшіеся здѣсь, и Раневская, и Гаевъ, и Лопахинъ, и вѣчный студентъ Петя Трофимовъ, и дочери Раневской -- нудные, душевно изнуренные чѣмъ-то, безнадежно обезсиленные люди, но добрые, мягкіе, нѣжные, чуткіе; какъ дѣти -- ласковые, какъ старцы -- понимающіе, задумчивые, усталые... Это все старцы, давно знакомые въ произведеніяхъ Чехова, "лишніе" -- "недотепы", какъ по новому называютъ они порою другъ друга, пользуясь любимымъ словечкомъ стараго лакея Фирса... "Иной разъ, когда не спится, -- говоритъ Лопахинъ, я думаю: Господи, Ты далъ намъ громадные лѣса, необъятныя поля, глубочайшіе горизонты, и, живя тутъ, мы сами должны бы по настоящему быть великанами"... А между тѣмъ они только -- "недотепы".
Конфликтъ человѣка въ мечтахъ и человѣка на землѣ, смятаго, скомканнаго властью обыденщины, властью дѣйствительности, непримиримый для Чехова конфликтъ идеала и дѣйствительности въ человѣкѣ, переданъ здѣсь безъ особыхъ подчеркиваній, но сильно, выразительно и красиво. Это же центральное, вдохновляющее начало творчества Чехова выражено во многочисленныхъ его произведеніяхъ, и, быть можетъ, всего ярче въ прекрасномъ разсказѣ "Крыжовникъ" устами Алехина. "Принято говорить, что человѣку нужно только три аршина земли. Но вѣдь три аршина земли нужно трупу, а не человѣку... Человѣку нужны не три аршина земли, а весь земной шаръ, вся природа, гдѣ на просторѣ онъ могъ бы проявить всѣ свойства и особенности своего духа". И еще лучше выражается это не словами, а настроеніями, -- не говорится, а чувствуется. Обостренный до послѣдней степени конфликтъ идеала и дѣйствительности, страшный мучительный разладъ Бога и міра является источникомъ пессимизма Чехова, чеховской тоски по далекому, но недосягаемому идеалу; но здѣсь также и источникъ чеховскаго иде ализма. Его неопредѣленный, но обаятельный, свѣтящійся, зовущій идеалъ безконечно удаленъ, отъ міра дѣйствительности, поднятъ надъ этимъ міромъ высоко-высоко, на неприступныя вершины, въ недосягаемыя золотыя дали, вѣчно прекрасныя, манящія, и оттуда съ грустной улыбкой, ласково смотритъ на нескладицу жизни, на жестокую безсмыслицу людскихъ отношеній, не зная, какъ приступиться къ ней, не умѣя ее побѣдить {Подробнѣе въ моихъ "Очеркахъ о Чеховѣ". СПБ. 1903 г.}.
Въ пьесѣ "Вишневый садъ" съ новой силой слышатся эти лучшіе мотивы творчества Чехова, здѣсь участвуетъ болѣе всего именно эта десница Чехова.
Идеалъ витаетъ тамъ, высоко надъ дѣйствительностью, освѣщая ее своей печальной улыбкой, улыбкой заходящаго солнца; а сама дѣйствительность, какъ всюду у Чехова, рисуется темными, скучными красками, тоскливая, сѣренькая, будничная. Обыденщина, обывательщина попрежнему царствуетъ въ этой нескладной суетѣ житейскихъ будней. Какая-то огромная, властная, безликая, тяготѣющая надъ людьми сила захватила всю ихъ жизнь въ свои крѣпкія лапы, и по какимъ-то своимъ, порою непонятнымъ и нелѣпымъ съ точки зрѣнія человѣческой правды, законамъ управляетъ этой жизнью людей. Всеопрокидывающая жестокая рука, темная, слѣпая случайность, что-то нечеловѣческое, безличное, ужасное какъ рокъ, страшная власть безсознательнаго, стихійнаго начала жизни управляетъ волею людей, приводя ихъ поступки къ неожиданнымъ слѣдствіямъ, насмѣхаясь надъ ихъ желаніями и стремленіями, вставая на пути сознательнаго жизнестроительства часто невидимой, но непреоборимой стѣной. И слабые люди барахтаются въ сложныхъ и страшныхъ тенетахъ этого невидимаго, но могучаго и страшнаго чудовища, всякую минуту подстерегающаго ихъ, угрожающаго ихъ жизни. Власть этого чудовища въ большей или меньшей степени художественно показана почти во всѣхъ произведеніяхъ Чехова. Она родитъ страхъ, не страхъ смерти, а страхъ жизни, и онъ страшнѣе страха "привидѣній и загробныхъ тѣней". "Мнѣ страшна, главнымъ образомъ, обыденщина, отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться", говоритъ герой разсказа Чехова "Страхъ". Въ разработкѣ этой темы у Чехова найдется не мало точекъ соприкосновенія съ такими художниками страха жизни, какъ, напримѣръ, Метерлинкъ, у котораго страхъ смерти, психологически утончаясь и заостряясь, часто переходитъ въ страхъ жизни, -- такими, какъ Леонидъ Андреевъ или Короленко въ его характерномъ разсказѣ "Не страшное". Та же тема о страхѣ жизни по-своему затрогивалась въ творчествѣ такихъ классическихъ русскихъ писателей, какъ Л. Толстой, Гл. Успенскій, хотя бы, напримѣръ, въ особенно характерномъ въ этомъ отношеніи очеркѣ послѣдняго "Съ человѣкомъ тихо"... Тема эта близка современной художественной литературѣ {См. статьи объ Андреевѣ и Метерлинкѣ въ этомъ сборникѣ.}.
Власть темныхъ, стихійныхъ началъ жизни, ясная, не вызывающая вопроса на поверхности, но загадочно-непонятная и странно-таинственная въ глубинѣ своей, эта власть обыденной жизни тяготѣетъ также и надъ скромными обитателями "Вишневаго сада". Какая-то невидимая, но крѣпкая паутина жизни связываетъ ихъ дѣйствія вопреки логикѣ, приковываетъ ихъ къ мѣсту или стихійно влечетъ куда-то. Всѣ они въ сущности -- славные, хорошіе, неглупые люди. Очень знакомая намъ изъ прежнихъ произведеній Чехова фигура хищника здѣсь почти совершенно отсутствуетъ.
Если взять каждаго въ отдѣльности изъ обитателей старой усадьбы, -- люди все по большей части не дурные, а жизнь, которая слагается изъ синтеза отношеній этихъ въ отдѣльности хорошихъ людей, -- удивительно скверная, несуразная, изъ рукъ вонъ плохая. Люди хороши, а жизнь удивительно плоха. И ничего не выходитъ, не склеивается въ ихъ дѣлахъ. Напримѣръ, Лопахинъ и Варя, пріемная дочь Раневской, любятъ другъ друга, по крайней мѣрѣ не прочь бы пожениться, но что-то невидимое, невещественное держитъ ихъ и не пускаетъ, мѣшаютъ какія-то таинственныя тенета. Такъ все распадается въ жизни этихъ людей, и сама она уходитъ невѣдомо куда, по крайней мѣрѣ, не туда, куда бы нужно, куда бы хотѣлось... Вмѣсто настоящей жизни -- здѣсь въ лучшемъ случаѣ только мечта о жизни, только тоска по настоящей жизни, чистой, полной, гармонически-прекрасной, радостной. "Гдѣ-то на этомъ свѣтѣ есть жизнь чистая, изящная, поэтическая... Но гдѣ же она?" спрашиваетъ въ другомъ мѣстѣ Чеховъ.
Видъ разлагающейся, падающей, уходящей жизни, ея безсилія справиться собственными силами съ осушествленіемъ мечты о настоящей жизни, по отраженію идей, родитъ эту жажду идеала, эту тоскливую грезу о высшей .правдѣ, которая представляется Чехову счастьемъ жизни полной, прекрасной, поэтической. Со страшной силой художникъ даетъ почувствоватъ процессъ разложенія, тлѣнія жизни, заставляетъ ощутить боль этого отмиранія, эту тоску безысходности, неразрѣшимости противорѣчій дѣйствительности. Могучая изобразительная сила въ этой картинѣ ужаса и тлѣна съ тоской и болью родитъ острое сознаніе неудовлетворенности, жгучее недовольство такой жизнью.
Изъ-подъ темнѣющаго, сѣраго фона творчества Чехова, изъ-за ненастной картины тихаго потуханія жизни, въ "Вишневомъ саду" радосгно просвѣчиваетъ обаяніе далеко, сіяющаго Бога... Идеалъ съ печальной ласковостью свѣтитъ съ своихъ отдаленнымъ, недосягаемыхъ высотъ немеркнущимъ, манящимъ, нѣждымъ свѣтомъ; но власть его зова безсильна передъ страшной, непреоборимой силой дѣйствительности передъ страшной засасывающей властью обыденной жизни, этой жизни. Дѣйствительности не найти пути къ далекимъ вершинамъ золотящаго ихъ солнца идеала; солнцу этому не спуститься на землю къ дѣйствительности. Высоко-высоко надъ уходящей, быстро смѣняющейся въ процессѣ отмиранія старыхъ и нарожденія новыхъ формъ жизнью, возвышается далекая, безконечно удаленная звѣзда идеала; сіяніе ея, этотъ чарующій, радостный свѣтъ не въ силахъ оживить, растопить въ своихъ лучахъ вѣковѣчныхъ намерзшихъ льдовъ дѣйствительности нашей жизни, не въ силахъ побѣдить ея страшной, пугающей, вѣчно подстерегающей насъ власти случая. Оно, это далекое само по себѣ несомнѣнное солнце идеала, освѣщаетъ мрачную картину угасающей жизни: процессъ отмиранія идетъ своимъ чередомъ, жизнь гаснетъ и отлетаетъ. А тамъ, высоко поднявшись надъ печальной, тоскующей землей съ ея скучными пѣснями, горитъ блестящее свѣтило идеала, и зоветъ, и манитъ, и жалуется на жизнь, такую забытую, печальную, нескладную, тоскуетъ и плачетъ о невозвратимомъ, о недостижимомъ, съ грустной улыбкой напоминаетъ о другой жизни, "чистой, изящной, поэтической". Жизнь уходитъ, а свѣтило сіяетъ, зоветъ... и сердце сжимается больно, тоскливо...
Таковъ общій смысль поэзіи Чехова. Мотивы ея пробиваются и въ настроеніи "Вишневаго сада".