А сколько простого и глубокаго въ заключительной сценѣ: забыли стараго лакея Фирса! Всѣ ушли, заколотили ставни; старый домъ опустѣлъ, усадьба покинута. Старая жизнь отлетѣла, -- слышно, какъ рубятъ вишневый садъ, расчищая дорогу дачнику. Новая жизнь сверкаетъ гдѣ-то тамъ, въ неясной дали. Никому нѣтъ дѣла до стараго Фирса, онъ брошенъ старою жизнью, не хочетъ знать его и новая жизнь. Она куда-то бѣжитъ, стучитъ, торопится поспѣть къ грядущему счастью людей. А Фирсъ тоже человѣкъ, настоящій человѣкъ, и сколько въ немъ нѣжной ласковости, сколько человѣчности!
"Сцена пуста. Слышно, какъ на ключъ запираютъ всѣ двери, какъ потомъ отъѣзжаютъ экипажи. Становится тихо. Среди тишины раздается глухой стукъ топора по дереву, звучащій одиноко и грустно. Слышатся шаги. Изъ двери, что направо, показывается Фирсъ... Онъ боленъ. Подходитъ къ двери и трогаетъ ручку.
-- Заперто. Уѣхали... (Садится на диванъ). Про меня забыли... Ничего... я тутъ посижу... А Леонидъ Николаевичъ, небось, шубы не надѣлъ, въ пальто поѣхалъ... (Озабоченно вздыхаетъ). Я-то не поглядѣлъ... Молодо0зелено! (Бормочетъ что-то, чего понять нельзя). Жизнь-то прошла, словно и не жилъ... (Ложится). Я полежу... Силушки-то у тебя нѣтъ, ничего не осталось, ничего... Эхъ ты... недотепа!.. (Лежитъ неподвижно).
"Слышится отдаленный звукъ, точно съ неба, звукъ лопнувшей струны, замирающій, печальный. Наступаетъ тишина и только слышно, какъ далеко въ саду топоромъ стучатъ по дереву"... Занавѣсъ опускается. Впечатлѣніе этой сцѣны въ постановкѣ "Художественнаго театра" огромно.
Жизнь прошла, унеслась, бросила его, забыла. Некогда подумать, -- до него ли?..
А впереди -- новая жизнь, между прочимъ, и та, о которой Лопахинъ въ опьяненьи говоритъ: "Приходите всѣ смотрѣть, какъ Ермолай Лопахинъ хватитъ топоромъ по вишневому саду, какъ упадутъ на землю деревья! Настроимъ мы дачъ, и наши внуки и правнуки увидятъ тутъ новую жизнь... Музыка играй!.." Но гдѣ-то тамъ же, въ далекой синевѣ восходящей жизни, гдѣ-то впереди ждетъ и то счастье, къ которому зоветъ славную маленькую Аню, дочь Раневской, очень напоминающую Соню въ "Дядѣ Ванѣ", -- вѣчный студентъ Петя Трофимовъ. Студентъ -- самый настоящій, такой, какого еще, пожалуй, никогда не видала русская сцена, и г. Качаловъ сумѣлъ одухотворить его своей замѣчательной тонкой игрой. И улыбка, и мимика, и жесты, и искренній, неподдѣльный, настоящій русскій способъ говоритъ и споритъ -- все живое, заправское, ни одной фальшивой, дѣланной черты, все настоящее, точно вотъ онъ живьемъ выхваченъ съ Малой Бронной, изъ даровой "Комитетской" столовой; такіе тамъ есть, какъ двѣ капли воды похожіе. По своему внутреннему облику и значенію въ пьесѣ онъ напоминаетъ очень недавняго персонажа Чехова, художника Сашу въ разсказѣ "Невѣста". Онъ будитъ, толкаетъ, зоветъ "работать". "Надо бы только работать", повторяетъ Петя Трофимовъ и вытаскиваетъ на поиски этой работы всѣхъ, кто еще не окончательно оравнодушѣлъ, кто еще живъ душой; самъ же онъ остается чаще только въ пути, на дорогѣ къ настоящему дѣлу, служа какъ бы призывомъ, будильниковъ спящихъ, символомъ всякаго честнаго, благороднаго стремленія и исканія, тѣмъ характернымъ "человѣкомъ съ молоточкомъ" о которомъ говоритъ Иванъ Ивановичъ въ разсказѣ Чехова "Крыжовникъ": "Надо, чтобы за дверью каждаго довольнаго, счастливаго человѣка стоялъ кто-нибудь съ молоточкомъ и постоянно напоминалъ бы стукомъ, что есть несчастные, что какъ бы онъ ни былъ счастливъ, жизнь рано или поздно покажетъ ему свои когти, стрясется бѣда -- болѣзнь, бѣдность, потери, и его никто не увидитъ, ничто не услышитъ, какъ теперь не видитъ и не слышитъ другихъ. Но человѣка съ молоточкомъ нѣтъ, счастливый живетъ себѣ, и мелкія житейскія заботы волнуютъ его слегка, какъ вѣтеръ осину и все обстоитъ благополучно". Трофимовъ будитъ, зоветъ къ работѣ во имя настоящаго счастья, которое тамъ далеко впереди и, быть можетъ, не похоже ни на что въ настоящемъ; оно будетъ освящено высшей правдой. "Человѣчество, -- говоритъ Петя, -- идетъ впередъ, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станетъ близкимъ, понятнымъ, только надо вотъ работать, помогать всѣми силами тѣмъ, кто ищетъ истину"... "Обойти то мелкое и призрачное, что мѣшаетъ быть свободнымъ и счастливымъ, -- говоритъ онъ Анѣ, -- воіъ цѣль и смыслъ нашей жизни. Впередъ! Мы идемъ неудержимо къ яркой звѣздѣ, которая горитъ тамъ, вдали! Впередъ, не отставай, друзья!.." И это скрывающееся тамъ, въ свѣтлѣющей дали, зовущее счастье улыбается Анѣ, улыбается радостнѣе, непосредственнѣе, чѣмъ самому Трофимову. Хочется жить по настоящей правдѣ, свѣтло, радостно, красиво; эти вспышки жажды жизни тѣ же, что и въ прежнихъ произведеніяхъ Чехова, такъ же сквозь сумракъ и ненастье общаго фона картины, сквозь тихія слезы просвѣчиваютъ онѣ, какъ улыбки осени, какъ солнце среди осеннихъ тучъ. Объ этой же жаждѣ счастья, жаждѣ жизни съ грустной усмѣшкой, съ затаейной тоской говорилось въ "Трехъ сестрахъ". Старшая, Ольга, обнимая двухъ сестеръ, говоритъ въ заключеніи:
"Музыка играетъ такъ весело, бодро, и хочется жить! О, Боже мой! пройдетъ время, а мы уйдемъ навѣки, насъ забудутъ, забудутъ наши лица, толоса и сколько васъ было; но страданія наши перейдутъ въ радость для тѣхъ, кто будетъ жить послѣ насъ; счастье и миръ настанетъ на землѣ и помянутъ добрымъ словомъ и благословятъ тѣхъ, кто живетъ теперь"...
Что оно -- это счастье грядущихъ поколѣній, о которомъ часто упоминается въ произведеніяхъ Чехова? Неопредѣленное упованіе, слово утѣшенія, участливая нѣжность, ласковое уговариваніе, и часто кажется оно какимъ-то вынужденнымъ, насильственнымъ, словно у постели тяжело, безнадежно больного. Соня, дочь профессора въ "Дядѣ Ванѣ", утѣшаетъ своего бѣднаго, заживо похороненнаго дядю, ища примиренія съ жизнью въ небесахъ. "Мы, дядя Ваня, будемъ жить, -- говоритъ она...-- Богъ сжалится надъ нами, и мы съ тобой, дядя, увидимъ жизнь свѣтлую, прекрасную, изящную; мы обрадуемся и на теперешнія наши несчастія оглянемся съ умиленіемъ, съ улыбкой -- и отдохнемъ"... Почти тоже говоритъ Аня, утѣшая Любовь Андреевну, а вмѣстѣ обращаясь и къ "Вишневому саду" и къ всей вообще уходящей, безнадежно гибнущей жизни, которую, какъ и незадачливую судьбу ея матери, не улучшить, не спасти. "Мама!..-- говоритъ она, -- ты плачешь? Милая, добрая, хорошая моя мама, моя прекрасная, я люблю тебя... я благословляю тебя. "Вишневый садъ" проданъ, его уже нѣтъ, это правда, правда, но не плачь, -- у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа... Пойдемъ со мной, пойдемъ, милая, отсюда, пойдемъ!.. Мы насадимъ новый садъ, роскошнѣе этого; ты увидишь его, поймешь, и радость тихая, глубокая радость опустится на твою душу, какъ солнце въ вечерній часъ, и ты улыбнешься мама! Пойдемъ, милая! Пойдемъ!.." И поэтическая греза объ этомъ "новомъ, роскошномъ садѣ" витаетъ надъ разваливающимися руинами стараго; она красиво свѣтлѣетъ яркой, розовой полоской на темнѣющемъ горизонтѣ, тихо рѣетъ надъ унылой, старой усадьбой "Вишневаго сада", маня къ успокоенію въ "глубокой тихой радости", обѣщая открыть тотъ "новый чудесный міръ", къ которому мечтаетъ Аня приблизиться вмѣстѣ съ своей мамой. "Я подоготовлюсь,-- утѣшаетъ она Любовь Андреевну, -- выдержу экзаменъ въ гимназіи и потомъ буду работать, тебѣ помогать. Мы, мама, будемъ вмѣстѣ читать разныя книги... Не правда ли? (Цтьлуетъ матери руку). Мы будемъ читать въ осенніе вечера, прочтемъ много книгъ, и передъ нами откроется новый чудесный міръ"... И Петя Трофимовъ стоитъ передъ развалинами старой жизни въ "Вишневомъ саду" съ своимъ призывомъ къ работѣ и счастью лучщей жизни; но не какъ вѣщій буревѣстникъ несется онъ навстрѣчу восходящей жизни, а скорѣе только какъ мечта, свѣтлая, радостная, но уже тронутая, уже поврежденная тоской и теплымъ, недосказаннымъ сочувствіемъ къ стонамъ умирающаго "Вишневаго сада", какъ мечта полной жизни и настоящемъ счастьи. Г. Шулятиковъ {См. его рѣшительную статью въ сборникѣ "Очерки реалистическаго міровозрѣнія".} могъ бы, пожалуй, и его заподозрить въ пристрастіи къ феодальной идеологіи. Правда, Трофимовъ хорошо видитъ что корни поэзіи "Вишневаго сада" теряются еще въ ужасахъ крѣпостной Руси. "Поймите, Аня, -- говоритъ онъ, -- вотъ дѣдъ, прадѣдъ и всѣ ваши предки были крѣпостники, владѣвшіе живыми душами, и неужели съ каждой вишни въ саду, съ каждаго листка, съ каждаго ствола не глядятъ на васъ человѣческія существа? неужели вы не слышите голосовъ?.. О, это ужасно!.. Садъ вашъ страшенъ, и когда вечеромъ или ночью проходишь по саду, то старая кора на деревьяхъ отскѣчиваетъ тускло, и, кажется, вишневыя деревья видятъ во снѣ то, что было сто-двѣсти лѣтъ назадъ, и тяжелыя видѣнія томятъ ихъ". Все же Трофимовъ говоритъ, что "всей душой сочувствуетъ" Любови Андреевнѣ. Но счастье впереди манитъ работой для его торжества, оно осмысливаетъ жизнь. "Дай мнѣ хоть двѣсти тысячъ, -- не возьму"... говоритъ онъ Лопахину, по простотѣ предложившему ему взаймы денегъ при прощаніи.-- "И все, что такъ высоко и дорого цѣните вы всѣ, богатые и нищіе, не имѣетъ надо мной ни малѣйшей власти, вотъ какъ пухъ, который носится по воздуху. Я могу обходиться безъ васъ, я могу проходить мимо васъ, я силенъ и гордъ. Человъчество идетъ къ высшей правдѣ, къ высшему счастью, какое только возможно на землѣ, и я въ первыхъ рядахъ!..
Лопахипъ. Дойдешь...
Трофимовъ. Дойду? (Пауза). Дойду, или укажу друглмъ путь, какъ дойти. (Слышно, какъ топоромъ рубятъ по дереву).