Лопахинъ. Ну, прощай, голубчикъ! Пора ѣхать. Мы другъ передъ другомъ носъ деремъ, а жизнь, знай себѣ, проходитъ. Когда я работаю подолгу, безъ устали, тогда мысли легче, и кажется, будто мнѣ тоже извѣстно, для чего существую... А сколько, братъ, въ Россіи людей, которые существуютъ неизвѣстно для чего..."
Но всей темнѣющей глуби чеховскаго пониманія дѣйствительности, всей обнажившейся въ его творчествѣ безысходной тоски и жестокой безсмыслицы жизни -- ни освѣтить, ни согрѣть, ни осмыслить этой слабо мерцающей грезой о грядущемъ счастьи, этой славной, бодрящей улыбкой юности. Жизнь огромна, могуча и непослушна. Прозвучитъ здѣсь звонкій голосокъ маленькой Ани, раздастся искренній, радостный призывъ Пети Трофимова -- на работу, во имя "высшей правды, высшаго счастья", а затѣмъ, среди широкихъ горизонтовъ чеховскаго творчества непремѣнно послышится "отдаленный, точно съ неба, звукъ лопнувшей струны, замирающій, печальный". Грустно пронесется онъ надъ широкой, тоскливой равниной, и тогда вдругъ какъ-то разсѣивается, сжимается, пугливо прячется радостная греза о насажденіи новаго роскошнаго сада. Улыбка радостнаго призыва къ счастью кажется тогда безсильной, виноватой, точно искусственной, и становится снова холодно. пусто, страшно, снова просыпается старая боль и старая тоска...
Порою Чехову ужасно хочется обрадоваться чему-нибудь, хочется отдаться мощному потоку жизни, повѣрить въ возможное на землѣ счастье, какъ во что-то несомнѣнное, доступное во всей полнотѣ своей, ясное, успокаивающее, хочется обрадоваться, и это-то желаніе часто принимается критикой за настоящую, живую, прочную радость, за вѣру въ жизнь, за обновленіе творчества Чехова. А Чеховъ -- все Чеховъ, если бы онъ и захотѣлъ, такъ все-таки не могъ бы не быть самимъ собою...
Натянутыя струны обрываются, и аккорды ихъ замираютъ вдали печальными, скорбными, тоскующими звуками...