-- У Кузьминыхъ? Знаю; они дочку просватали. Ну, а мать твоя здорова ли? Что ея невидно?
-- Здорова-съ, гоститъ у Варвары Алексѣвны; она оченно нездорова.
-- Слыхалъ я: роды ея были трудны. Макаровы давно, что-ли, знаютъ мать вашу?
-- Давно. Мы милостями ихъ много обласканы. Я жила въ Москвѣ два года у мокринскихъ помѣщиковъ и тогда еще зазнала Александра Владимірыча: онъ къ Сергѣю Борисычу хаживалъ, отвѣчала Маша.
-- У васъ, кажется, еще слѣпенькій есть. Ну, что онъ, какъ живеть? спросилъ милостиво Матвѣй Ѳедотовичъ.
-- Слава-Богу, здоровъ.
-- Господь убогихъ милуетъ, замѣтилъ Матвѣй Ѳедотовичъ.-- Поди-ка, любезная, сюда! прибавилъ онъ и повелъ Машу въ бакалейную лавку.
Подоидя къ полкѣ, онъ досталъ оттуда стеклянную банку съ чаемъ, насыпалъ чаю на бумагу, поставилъ банку на прежнее уѣсто, потомъ открылъ ящикъ у прилавка, вынулъ фунтъ сахару, и, отдавая оба свертка Машѣ, сказалъ:
-- Отнеси это отъ меня старцу Божьему, слѣпому твоему брату; а это возьми, да сама полакомься, и онъ взялъ горсть пряниковъ и отдалъ Машѣ.
Матвѣй Ѳедотовичъ, неизвѣстно по какой причныѣ, предположилъ, что Семенъ непремѣнно долженъ быть старецъ убогій. Впрочемъ, не одинъ Кульбасовъ, но люди, лично знавшіе Семена, называли его старцемъ убогимъ и были вполнѣ убѣждены, что если человѣкъ слѣпъ, такъ долженъ быть старецъ убогій.