-- Это и видно, Марья Семеновна, что ужь слишкомъ изнуряете себя работою. Я вотъ смотрю на васъ да и думаю: совсѣмъ вамъ не мѣсто у насъ за Днѣпромъ жить, между нами необразованными. Напрасно только матушка взяла васъ отъ Ишкиныхъ; столица же вамъ благопріятствовала; а живучи здѣсь и свѣта бѣлаго, каковъ онъ есть, не увидите!
-- Нѣтъ, Лизавета Ларіоновна, позвольте мнѣ сказать, что напрасно вы говорите, будто Машѣ не мѣсто у матери жить. Какое вамъ дѣло, что недоброжелатели бросаютъ на нашъ дворъ щепки? Мы живемъ для своей семьи, сказала Анна Григорьевна.
Она знала, что гостья любила, отъ нечего-дѣлать, собирать сплетни и разносить ихъ по домамъ, и догадываясь, что Лизавета Ларіоновна пришла вовсе не изъ участія, продолжала попрежнму работать и мало разговарила съ гостьей.
-- Я вамъ это все любя васъ говорю, продолжала Лизавета Ларіоновна: -- по душѣ жаль мнѣ, что Марья Семеновна совсѣмъ захирѣетъ здѣсь. Сами знаете, какіе у насъ женихи-то могутъ быть -- все неотесанные мѣщане, грошовые торговцы! А она у васъ дворянкой смотритъ: по ней и мужа молодца надобно, а у насъ кругомъ на десять верстъ такихъ нѣтъ. Я и старуха, да мнѣ времечкомъ приходится тошнёхонько въ этакомъ захолустьѣ жить. А что дѣлать! власти нѣтъ, должна все это терпѣть по милости моего Якова Павлыча. Воспитывалась я и жила не въ курной избѣ, а также, какъ Марья Семеновна, была въ барскомъ домѣ. Подсунулся Яковъ Павлычъ и пустилъ пыль въ глаза; насказалъ мнѣ съ три короба: я, дескать, учился и до философіи дошелъ. Я и спрашиваю у знающихъ людей, что, молъ, эта такое философія-то, чинъ, что ли, какой. Какой тамъ чинъ! вся-то философія выѣденнаго яйца не стоитъ. Я, говоритъ, самъ до всего дойду; повертѣлся, повертѣлся и дошелъ-было до желтаго дома. Цѣлый вѣкъ у меня заѣлъ; молодость мою, какъ траву скошенгую, высушилъ; тридцать лѣтъ маюсь... Перешла я, по его милости, изъ хоромъ да въ яму; пророчили мнѣ все это добрые люди, говорили золотыя слова, да у меня въ то время уши, видно, дегтемъ были замазаны.
Ожидая, что Анна Григорьевна, вызванная на откровенность ея разговоромъ, разскажеть ей и свои обстоятельства, гостья безпрестанно посматривала на старушку; но Анна Григорьевна только иногда качала головою и обрѣзывала растрепавшуюся подкладку шинели.
-- А я вѣдь къ вашему Семену Семенычу пришла; крайняя нужда его видѣть. Дома ли онъ?
-- Гдѣ жь ему быть? тамъ у себя въ столярной что-то дѣлаетъ.
-- Маша, сказала Анна Григорьевна, обращаясь къ дочери: -- пойди, позови Семена.
-- Что жъ Марьѣ Семеновнѣ безпокоиться, я и сама пойду.
-- Куда вамъ идти! пускай она позоветъ брата.