-- Стучатся; отвори Маша. И кого это не въ-пору принесло?
Маша ушла и чрезь нѣсколько минутъ возвратилась; съ нею вошла женщиною высокаго роста, имѣвшая даръ какъ-то необыкновенно косить глазами. При входѣ въ комнату, она быстро осмотрѣла всѣ предметы и, казалось, кого-то искала.
-- Здравствуйте, матушка Лизавета Ларіоновна, сказала Анна Григорьевна, приподымаясь съ колѣнъ.
-- Здравствуйте, Анна Григорьевна. А вы, матушка, все за работою?
-- Да. Милости просимъ, садитесь вотъ тутъ, на диванъ. Какъ здравствуетъ вашъ супругъ?
Гостья перешагнула чрезъ шинель и сѣла на диванъ.
-- Ничего, живемъ оба помаленьку; только у мужа другую недѣлю ломъ въ ногахъ. Я его муравьинымъ спиртомъ пользую, такъ получше теперь, сказала гостья и подозрительно оглядывала Машу съ головы до ногъ.
Лизавета Ларіоновна пришла именно для того, чтобъ собственными глазами увѣриться въ окончательной погибели Маши: общее мнѣніе давно ужь рѣшило, что она погибшая. Желая услужить Матренѣ Ефимовнѣ, съ которою была очень-дружна, Лизавета Ларіоновна взялась узнать всю подноготную: много ли Алексѣй Дмитріевичъ отцовскаго добра передаетъ Межжеровымъ, поговариваетъ ли Анна Григорьевна о свадьбѣ, и пр. Всѣ эти живые вопросы волновали гостью, а грустное лицо Маши подтвердило ея сомнѣнія, и потому гостья начала выспрашивать издалека.
-- А вамъ грѣшно, Марья Семеновна, сказала она: -- совсѣмъ меня забыть. Ну, матушка-то ваша все за работою, да у ней и домашняго дѣла много, а вы частенько мимо воротъ моихъ похаживаете, а къ намъ и не заглянете.
-- Я все это время была занята работою; право, Лизавета Ларіоновна, совсѣмъ нѣтъ свободнаго времени, отвѣчала Маша.