-- Сохрани Господи, Алёшенька! Развѣ Маркоша, грѣхомъ, пробрехается.
-- Да она-то почему узнаетъ? Я дверь приперъ: постучится да и прочь пойдетъ; подумаетъ, что я заспался. Вы послушайтѣ меня, тёьенька: если тятенька будетъ клонить меня на женитьбу, вы скажите, что вотъ молъ Алексѣй, подумавъ, не прочь и пожениться. Скажите, что, дескать, онъ меня объ этомъ просилъ.
-- Алёшенька, другъ ты мой! видно, оставилъ тебя врагъ. Вечоръ я тебѣ въ картузъ травку такую пользительную зашила: она, видно, ворожбу осилила; теперь тебя не будетъ больше тянуть къ московской портняжкѣ.
Матрена Ефимовна съ радости чутъ не вывадилась изъ саней, но въ эту минуту они остановились у вороть дома Отрубева.
IX.
Печально шло время въ домѣ Анны Григорьевны. Сосѣди громко говорили, что Отрубевъ днюеть и ночуетъ у Межжеровыхъ. Неутомимо-враждующая Сысоевна своими сплетнями подняла на ноги весь околотокъ. Часто случалось, что въ праздничный день подгулявшіе мѣщане, затянувъ пѣсни и желая щегольнуть молодецкою удалью, ватагою проходили мимо дома Межжеровыхъ, стучали въ калитку, отпуская остроты насчетъ влюбленнаго Алексѣя Дмитріевича и предлагали покумиться съ Машею. На ихъ буйное веселье и громкій смѣхъ отвѣчалъ толью лай Арапки, да трепетало отъ радости сердце Сысоевны, ближайшей сосѣдки Анны Григорьевны.
Всѣ эти мелочныя оскорбленія тяжело падали на сердце Семена. Онъ давно понялъ любовь сестры и, разговаривая съ Машей, по отрывистымъ ея рѣчамъ, по трепету ея голоса отгадая, въ чѣмъ дѣло, и выжидалъ только времени, чтобъ дѣйствовать и отстоивать сестру. Маша любила Отрубева со всею горячностью первой привязанности. Бѣдная дѣвушка, наглядѣвшаяся на веселую и счастливую жизнь богатыхъ, по возвращеніи изъ Москвы, долго страдала среди однообразной жизни своего семейства. Случай развернулъ въ ней понятія, чуждыя тому кругу, въ которомъ судьба назначила ей жить. Только твердая воля Анны Григорьевны, нѣжная и умная ея заботливость спасли молодую дѣвушку отъ отчаянія. И вотъ, она встрѣтила молодаго человѣка несчастнаго, но по богатству и званію стоявшаго выше ихъ во мнѣніи заднѣпровскихъ жителей; она замѣтила, что Алексѣй Дмитріевичъ, необращавшій никакого вниманія на богатыхъ дѣвушекъ, у которыхъ она работала, находилъ удовольствіе говорить только съ нею одною и часто проводилъ время въ ихъ семействѣ, какъ-бы жѣлая показать ей, что уважаетъ ихъ бѣдность. Сердце дѣвушки невольно увлеклось новою, заманчивою страстью. Иногда Маша работала медленно; грудь ея болѣзненно ныла; голова была тяжела, а предъ глазами ея появлялся Алексѣй Дмитріевичъ, грустный и разстроенный. То вдругъ блѣдное лицо ея оживилось, и сердце, поддаваясь какому-то грустному трепету, напоминало ей голосъ молодаго человѣка; потомъ она возвращалась къ сознанію и со страхомъ видѣла, съ какимъ удивленіемъ слѣдили за нею сторонніе глаза.
Въ угольной комнатѣ, у окна, сидѣла Маша и шила ситцевое платіе. На полy, почти во всю длину комнаты, была разостлана шинель. Анна Григорьевна стояла на колѣняхъ и, наклонивъ голову, пристально разсматривала подкладку, потомъ оторвала нитку, нѣсколько секундъ вдѣвала ее въ иголку и начала пристегивать подолъ шинели.
-- Куда это я ножницы дѣвала? сказала она, ощупывая рукою возлѣ шинели. -- Ты, что ли, ихъ взяла, Маша? Какой, право, Илья неряха: совсѣмъ подолъ у шинели обилъ, и зиму не выносилъ. А шинель-то совсѣмъ была новёхонька, когда подарилъ Александръ Ефимовичъ. И какая ходьба-то его? Развѣ куда хозяинъ пошлетъ да домой въ праздникъ прійдетъ. На немъ такъ и горить платье -- такой носкій!
Маша нашла ножницы и подала ихъ матери. Послышался стукъ въ калитку.