-- Такъ, мой соколикъ! Шуринъ-то Матвѣя Ѳедотыча ужасти какія страсти разсказывалъ.
Алексѣй Дмитріевичъ сѣлъ подлѣ тётки и приказалъ Петрушкѣ ѣхать скорѣе.
-- Голубчикъ мой, Алёшенька, не вели ты ему такъ лошадь стегать: разнесетъ она наши косточки!
-- Не бойтесь, тётенька, конь-то нашъ отъ старости едва ноги волочитъ -- не понесетъ.
-- А гдѣ же это ты былъ? спросила Матрена Ефимовна.
-- У Змѣева, Ѳедора Иваныча, по своему дѣлу справлялся. Говорилъ онъ мнѣ, что плутъ-то въ острогъ попался.
-- Услышалъ Богъ мои молитвы! Теперь ужь не отвернется! Отольются волку овечьи слезы!
-- Пойдетъ дѣло своимъ порядкомъ. А что, тётенька? чай Кульбасова мелкимъ бѣсомъ предъ вами разсыпалась, егозила и сорочила и въ хвостъ и въ голову?
-- Ничего, Алёшенька! О тебѣ все оченно разспрашивала, а Агашенька краснѣла да губы кусала, какъ твое имя поминали. Ухъ посмотрѣла я, какія красавицы-дочки уродились у Алены Селиверстовны, точно наливныя яблочки!
-- Мужа скоро разорятъ: на бѣлила да на румяна много денегъ потребуютъ. Смотрите, тетенька, не проговоритесъ вы тятенькѣ, что я со двора ходилъ.