-- Вы только слово одно скажите мнѣ, Марья Семеновна, что ненапрасно мучусь я. У прочихъ людей солнце утромъ всходитъ и бѣлый день наступаетъ, а я не вижу дня свѣтлаго: дожидаюсь и, какъ оно за горы спрячется, крадусь я подъ вечеръ, какъ воръ ночной, чтобъ видѣть васъ, Марья Семеновна! И не нужно мнѣ свѣта бѣлаго; пущай тоска грызетъ меня, только дайте мнѣ слово крѣпкое, что не будете вы ни чьею женою, пока я живъ буду!...
И Алексѣй Дмитріевичъ горячо пожалъ руку Маши. Дѣвушка молчала и вдругъ остановилась. Алексѣй Дмитріевичъ почувствовалъ, что все закружилось передъ его глазами; онъ обнялъ Машу...
-- Ни за кого не пойду, шептала дѣвушка, и Отрубевъ обмеръ отъ этого слова.
Изъ-подъ сосѣдней подворотни выползла на брюхѣ собака, бросилась подъ ноги Алексѣю Дмитріевичу и начала съ ожесточеніемъ теребить его за подолъ шубы.
Отрубевъ проводилъ Машу до квартиры Ишкиныхъ. На сердцѣ у него стало такъ легко и свободно. Пройдя гору, онъ снялъ фуражку, потомъ опять надѣлъ ее и безотчетно нѣсколько разъ перешелъ улицу. Съ горы съѣзжали шагомъ пошивни, въ которыхъ сидѣла Матрена Ефимовна.
-- Петруха! а Петруха! крикнулъ Алексѣй Дмитріевичъ.
Пошивни остановились, и молодой человѣкъ подошелъ къ тёткѣ. Матрена Ефимовна заахала и ухватилась за Петрушку.
-- Откоснитесь; что цѣпляетесь? ворчалъ Петрушка: -- аль ослѣпли? это хозяинъ!
-- Алёшенька, это ты? А я жь со страху сомлѣла, ажно въ жаръ бросило!
-- Чего же вы испугались? Вѣдь вы знали, что я васъ ждать буду.