-- Старшая вамъ не нравится, такъ понравится, можетъ-быть, меньшая; напрасно вы не поѣхали съ тётенькою.
-- Развѣ только тѣмъ взяла, что сонлива больно. Я и то разъ, по приказу тятеньки, былъ у Матвѣя Ѳедотыча, и вывела Алёна Селиверстовна ко мнѣ дочекъ напоказъ. Старшая, что ни скажетъ, какъ топоромъ отрубитъ, а меньшая, по скромности, видно, спать захотела. Сталъ я прощаться, а Матвѣй Ѳедотычъ и говоритъ: Наташа, что жь ты не кланяешься? Алексѣй Дмитричъ уходитъ! Я взглянулъ на нее, а она и глащъ раскрыть не можеть: прикурнула покуда мы разговаривали.
-- Какой вы насмѣшникъ, Алексѣй Дмитричъ! Вы, пожалуй, съ своими пріятелями и надо мною насмѣхаетесь. Дурно я сдѣлала, что пришла по словамъ вашимъ. Не слѣдъ мнѣ идти вами видѣться... Я сейчасъ уйду; говорите скорѣе, что вам нужно было передать мнѣ; я въ такой поздній часъ одна изъ чужаго дома ушла...
-- Ужь такъ мнѣ нужно было видѣть васъ, Марья Семеновна, я сегодня цѣлую ночь напролетъ не спалъ: ждалъ не дождался часа обѣщаннаго. Все, что лежитъ у меня на душѣ горя, все вамъ выскажу.
Алексѣй Дмитріевичъ остановился; голосъ его перервался; слова не клеились. Молодые люди шли нѣсколько времени молча.
-- Еслибъ вы знали, Марья Семеновна, какой вчера мнѣ день выдался, что я дома вытерпѣлъ -- какъ злые люди наговорили на меня тятенькѣ!
-- Кто же такой врагъ у васъ? Вы сами не разъ говорили, что, кромѣ насъ, никуда не ходите, а отъ насъ пустыя рѣчи къ вамъ въ домъ не перебѣгутъ!
Алексѣй Дмитріевичъ отчаянно махнулъ рукою.
-- Не о томъ рѣчь, Марья Семеновна. Еслибъ я не любилъ васъ, началъ онъ смѣло и рѣшительно: -- не терпѣлъ бы укоровъ да безчестья, а ушелъ бы, куда глаза глядятъ. Но теперь, будь вдвое лютѣе моя жизнь, не могу я бросить родной городъ!
Маша не отвѣчала. Отрубевъ взялъ ее за руку и продолжалъ: