-- Всему я причиною, что у насъ въ домѣ непріятности; чрезъ меня Илья можетъ мѣста лишиться! говорила растерявшаяся Маша.
-- Чѣмъ же ты виновата? развѣ зазывали мы къ себѣ Алексѣя, нашептывали ему ослушникомъ противъ родныхъ быть? Нѣтъ, Маша, это ужь люди такіе: злобы у нихъ много, они ее въ люди и выпущаютъ; нелюбо имъ, какъ прослышать, что другіе въ тишинѣ живутъ. Ты, мой другъ, молись только Богу, горячо молись -- и окрѣпнетъ твое сердце. Господь отнялъ у меня зрѣніе, но далъ мнѣ незлобіе, а любовь -- даръ Господа, говоритъ мнѣ, что ты будешь счастлива, моя ласточка.
XI.
Сокращая скучные часы одиночества, молодой Отрубевъ сидѣлъ въ своей комнатѣ, игралъ на гитарѣ и пѣлъ, какія зналъ на память пѣсни. Весеннее солнце ярко освѣщало его комнату. Переставъ играть, Алексѣй Дмитріевичъ задумался и потомъ, стараясь заглушить свое горе, взялъ опять гитару и запѣлъ свою любимую пѣсню:
И кому надъ сиротой
Слезы лить и грустить?
Кто на прахъ холодный мой
Взглянетъ жалостливо?
Матрина Ефимовна, неспускавшая глазъ съ племянника и убѣжденная, что на него напущено Межжорихою, подкралась, въ сопровожденіи неизбѣжной Марковны, къ дверямъ его комнаты и, разстроганная словами пѣсни, проливала обильныя слезы.
-- Слышишь, Марковна, затянулъ Алёшенька свою любимую! Какъ заслышу я эту пѣсню, у меня внутри точно острымъ ножомъ кольнетъ, сказала старуха и, боясь, чтобъ племянникъ не засталъ ея у дверей, спѣшила спуститься съ лѣстницы.