-- Ну, Илья, молись Богу! кажется, быть тебѣ при мѣстѣ.

-- Да ужь онъ безпремѣнно возьметъ меня; Александру Владимірычу не откажетъ. Только бы Кульбасовъ взялъ меня къ себѣ, я ужь заслужу его милость.

-- То-то, смотри, молись да не кичись! На меня много не надѣйся: я ужь стара становлюсь. Думай теперь самъ о себѣ; помни, что у тебя сестра останется.

-- А что, матушка, сестра скоро прійдетъ домой?

-- Что у тебя память-то коротка стала? Она ушла на цѣлый день. Вѣдь у Кузьминыхъ приданое шьютъ. Ужо пойдемъ къ Александру Владимірычу поблагодарить его за всѣ милости.

Перейдя деревянный мостъ, перекинутый черезъ Днѣпръ, они повернули направо и пошли по длинной и пустой улицѣ, гдѣ тянулись безконечные заборы и стояли бѣдные домишки, занесенные сугробами снѣга. На самомъ концѣ Заднѣпровской Улицы стоялъ домъ Анны Григорьевны, кругомъ обнесенный полуразвалившимся заборомъ; съ улицы виднѣлась только крыша съ двумя закоптѣлыми трубами. Илья подошелъ къ калиткѣ и постучался. Со двора раздался лай, собака вылѣзла изъ-подъ воротни на улицу и бросилась къ Ильѣ.

-- Что, Арапка, обрадовался? сказалъ Илья. Калитка отворилась.

-- Здравствуй, Семенъ! Ты одинъ? спросила Анна Григорьевна.

-- Одинъ.

Анна Григорьевна сама заперла калитку, взяла Семена за руку и всѣ трое вошли на деревянное крыльцо. Домъ Анны Григорьевны стоялъ на небольшомъ дворѣ, гдѣ выстроенъ былъ сарай, примыкавшій къ саду, въ которомъ росли березы, ели и нѣсколько яблонь. На дворѣ, у калитки, подлѣ конуры Арапки, лежали сѣти, покрытыя рогожею, и лодка, опрокинутая вверхъ дномъ. Въ сараѣ сидѣли на на шестѣ куры съ тремя доморощенными пѣтухами; тамъ же стояла телега съ рогожнымъ верхомъ, и у одного стойла ѣла сѣно рыжая кобыла -- единственная роскошь въ домѣ; была и корова, но она пала, и Анна Григорьевна не могла еще собраться съ деньгами купить другую. Въ темныхъ сѣняхъ были три двери: первая вела въ комнаты, вторая -- въ кухню, а третья -- на чердакъ, куда шла узкая лѣстница. Первая комната изъ сѣней была довольно-велика, съ четырьмя окнами; два изъ нихъ выходили на дворъ и два другія -- въ садъ. Хотя сѣнная дверь была обита войлокомъ, но въ комнатѣ постоянно ходилъ вѣтеръ. Стѣны были оклеены русскими газетами двадцатыхъ годовъ. Около стѣны стояли стулья, обитые черною кожею, а въ углу конторка съ доскою, обитая также черною кожею, порыжѣвшею отъ времени; на конторкѣ лежали ноты, на которыхъ буквы были сдѣланы выпукло изъ воска; тутъ же лежалъ кларнетъ и "Творенія Тихона Задонскаго". Между конторкою и печью дверь, ведущая въ угольную комнату съ однимъ окномъ; лежанка занимала почти половину ея. У стѣны, между окномъ и лежанкою, стоялъ диванъ съ высокою спинкою, на который нельзя было садиться обыкновеннымъ порядкомъ, а нужно было какъ-то вскарабкиваться. У дивана стоялъ столъ, покрытый ветхою, но чистою скатертью. Подлѣ лежанки дверь въ спальню Анны Григорьевны -- душную, маленькую комнату, безъ свѣта и воздуха. Единственное небольшое окно было заколочено доскою, вслѣдствіе ссоры съ сварливою сосѣдкою. Мѣщанка Сысоевна не пожалѣла на дѣло о заколоченномъ окнѣ красненькой и торжествовала, что отняла свѣтъ у ненавистной ей Межжорихи. За спальней была кухня, за кухнею еще комната, гдѣ жилъ слѣпой Семенъ съ братомъ; она же называлась и столярною.